Я встала, открыла окно, вдохнула свежий воздух и потянулась. Голова у меня работала не так хорошо, как обычно, однако я могла без каких-либо затруднений двигать руками и ногами и ходить, и у меня возникло огромное желание выйти на улицу и стать одной из тех людей, которые идут на работу, в школу, в университет — в общем, куда-нибудь. Я соскучилась по обувному магазину и по общению с людьми… Я повернулась к двери, из которой вот-вот могла появиться Лили. Прошедшей ночью я спала мало, очень часто просыпалась. Интересно, Лили появится в инвалидном кресле или же придет на своих ногах? Я осознала, что всегда испытывала перед ней страх и что этот страх у меня скоро может пройти. Я всегда считала, что уважаю ее и очень люблю, однако теперь, хотя моя голова и была задурманенной, до меня дошло, что я ее прежде всего боялась. Наверное, очень часто бывает так, что любовь — это страх, а страх — это любовь.

Еще не пришло время спасаться бегством: у меня не было для этого достаточно сил, и я не была к этому морально готова. Я не могла перечеркнуть всю свою прежнюю жизнь и выскочить на улицу в пижаме и с распущенными волосами: мне всегда хотелось быть во всем идеальной. Кроме того, я осознавала, что их будет двое против меня одной. Я закрыла окно и снова легла в постель. Я даже не представляла, как выдержу еще одно утро здесь под неусыпным надзором Лили. Я, кстати, до сего момента не задавалась вопросом, как у нее все эти дни получалось одеваться и расчесываться без моей помощи. Обычно ее расчесывала и помогала ей одеваться я. Я делала это перед тем, как спуститься в наш обувной магазин. А еще я считала само собой разумеющимся, что Петре помогает ей принимать душ по вечерам — до того, как я вернусь из хореографического училища. Теперь же мне стало ясно, что она, вполне возможно, принимала душ сама.

Конечно, если бы в мою жизнь не вошла Вероника, если бы не произошло того, что произошло, я осталась бы такой же, какой была раньше, меня не терзало бы любопытство, я не заболела бы на нервной почве и мой маленький мир не разрушился бы. Однако, что бы теперь ни происходило, мои отношения с близкими родственниками уже не будут такими, какими они были раньше, — даже отношения с Альберто I и Альберто II, которые в случае чего сразу же встанут на сторону Лили, а отнюдь не моего отца. На помощь Кэрол мне также рассчитывать не приходилось.

Я ворочалась в постели до восьми часов. Потом я услышала, как Лили крикнула маме, что та лентяйка. Наш магазин открывался в десять, но если Лили не удается поднять маму с постели, та спускается в магазин не раньше одиннадцати.

Лили заехала в комнату в инвалидном кресле, которое едва помещалось между кроватью и шкафом и которое она двигала сама, вращая колеса руками. Она подъехала к окну и с силой отдернула шторы. Зачем она стала разыгрывать из себя инвалида? Может, она делала это, чтобы мне стало ее жаль? Возможно также, что, когда у нее были проблемы с коленями, ей понравилось, как я за ней ухаживаю, и она начала притворяться гораздо более немощной, чем была на самом деле, и теперь мне было странно видеть, как она обрекает себя в результате этого на множество неудобств: отдергивать штору, например, намного удобнее стоя, чем сидя.

— Как тебе спалось ночью?

Я притворилась, что чувствую себя точно так же, как и тогда, когда принимала таблетки, то есть попыталась казаться медлительной и сонной, не желающей подниматься с постели.

— Хорошо. Мне приснилось, что я вижу, как ты подошла к моей кровати.

— Правда?

— Я испугалась, потому что ты показалась мне более высокой, чем была, когда могла ходить.

— Посмотрим, не начнутся ли у тебя галлюцинации.

Я, ничего больше не сказав, встала и пошла в туалет так медленно, как ходила, когда принимала таблетки, то есть сначала опираясь на кровать, а затем держась рукой за стену. Когда я вернулась, шкаф был открыт, и Лили осматривала висящие в нем на вешалках предметы одежды один за другим. Мне это показалось очень подозрительным, но я ничего не стала спрашивать, а просто молча села на кровать.

— Почему бы тебе не позавтракать за столом? — предложила мама, врываясь в комнату, словно порыв ветра, и ставя поднос на круглый столик, который находился рядом с окном и возле которого стояли стулья, обитые розовым бархатом. Именно за этим столом и на этих стульях я болтала с Кэрол, как мне казалось, уже тысячу лет назад.

Я поднялась с кровати и с обессиленным видом опустилась на один из стульев. Передо мной были стакан молока, два ломтя хлеба с маслом и апельсин.

— Так много еды… — унылым голосом пробормотала я, хотя в действительности мне очень хотелось есть.

— Столько, сколько и всегда, — сказала мама.

Она была одета в длинное хлопковое платье с широким поясом на бедрах и в кожаную куртку. Еще она надела замшевые сапоги, которые взяла в нашем обувном магазине из числа самых дорогих. Я ей ничего по этому поводу не сказала, потому что сейчас подразумевалось, что я пребываю в состоянии, в котором такие детали заметить невозможно. В нормальном состоянии я иногда была вынуждена показывать ей цену товаров, которые она таскала из нашего магазина. Она при этом на меня сердилась, однако я предпочитала угождать Лили, а не ей.

Лили, делая вид, что с большим трудом крутит колеса своего инвалидного кресла, выехала на нем из комнаты, и я воспользовалась этим, чтобы слопать всю еду с превеликим удовольствием. Мне даже показалось, что я какая-то машина и наполняюсь через шланг бензином: с каждым куском, который глотала, я чувствовала в себе все больше сил и энергии. Мама занялась тем, что начала, заглянув в шкаф, примерять что-то из моей одежды, хотя вообще-то моя манера одеваться ей не нравилась: она считала ее уж слишком элегантной. Я же, в свою очередь, не смогла бы ходить одетой так, как одевалась она, — то есть как будто я живу на острове Ибица в каком-нибудь автофургоне. В комнату некоторое время спустя снова заехала в инвалидном кресле Лили: взглянув на поднос, на котором не осталось и крошки, она попросила меня подойти. Я подошла и наклонилась. Пальцами с ногтями, выкрашенными в розовый цвет, она запихнула мне в рот таблетку, но не на кончик языка, как раньше, а на его корень. Она буквально засунула свои пальцы мне в рот. Я пошла к подносу, чтобы выпить воды, и, пока делала два шага, отделявшие меня от подноса, постаралась загнать таблетку в укромный уголок рта так, чтобы потом, когда буду пить воду, можно было придавить таблетку языком и не позволить воде протолкнуть ее в горло. Я твердо вознамерилась упорствовать в своем сумасшествии, что бы со мной ни происходило.

Я вернулась к Лили, держа стакан в руке.

— Пей еще, — сказала она. — Это лекарство нужно запивать целым стаканом воды.

Я выпила, чтобы не злить бабушку и рассеять ее подозрения. Повернувшись, чтобы поставить стакан на стол, я запихнула языком таблетку между верхней десной и щекой — более надежное место, чем между нижней десной и языком, потому что туда попадает меньше слюны. И тут я вдруг встретилась взглядом с потухшими глазами мамы, которая волей-неволей должна была заметить эти мои движения языком во рту. Поняла ли она, что я делаю что-то с таблеткой? Расскажет ли она об этом Лили? Я подавила в себе желание взглядом попросить ее ничего не говорить Лили, чтобы это стало своего рода секретом матери и дочери, и вместо этого спросила, собирается ли она надеть что-нибудь из того, что только что сняла с вешалок в шкафу. Я говорила, умышленно произнося слова медленно и с усталым видом, хотя, несмотря на таблетку, вполне могла говорить нормально.

Мама ничего мне не ответила.

— Если ты чувствуешь себя хорошо, мы, возможно, съездим куда-нибудь, — донесся из-за моей спины голос Лили.

Мама держала перекинутыми через руку несколько кофточек и белый свитер из шерсти ангорской козы, который я берегла для особых случаев и который не могла надевать с чем-то черным, потому что на темной одежде были бы видны прилипшие белые волоски. Я также не могла стирать его в машинке, потому что он пришел бы в негодность. Этот свитер нуждался в особом уходе, однако теперь мне на это было наплевать. К черту свитер из шерсти ангорской козы!