V Посланец французского короля

— Прошу вас пожаловать, монсеньор, — сказал по-французски кондотьер, — ваше присутствие здесь, в палатке, для меня, право же, незаслуженная честь.

— Монсеньор, вы говорите? — усмехнулся гость. — У нас во Франции этот титул принадлежит особам высокопоставленным, но не мне, простому дворянину.

Ламберто улыбнулся и сказал:

— Я вас узнал бы, монсеньор, даже и в том случае, если бы меня не предупредили, что его величество король Франции желает вести со мной переговоры. Я долго путешествовал по Франции, и все генералы кальвинисты мне хорошо известны. Угодно, чтобы я назвал вас по имени?

— Это лишнее, — отвечал француз, бросая на стул свой черный плащ, — если я принял некоторые предосторожности, то не для вас, милый Малатеста, а для синьоров Рима, которые охотно бросили бы на костер такого упрямого еретика, как Ледигиер.

— Но так как вы, монсеньор, мой гость, — сказал, гордо подымая голову, Ламберто, — то я надеюсь, что все силы римской курии и Тосканы, взятые вместе, не осмелятся прикоснуться даже к вашему волосу!

Хозяин и гость несколько минут с любопытством рассматривали друг друга. Убеждения их были одинаковы, но внешность совершенно противоположна. Малатеста был молод, красив собой, высок ростом, прекрасно сложен; а Франциску Бона, герцогу Ледигиеру, минуло уже сорок два года, был он среднего роста, сутуловат, с узкими плечами и впалой грудью. Единственное, что было одинаково в этих двух людях, так это выражение глаз. У французского герцога они светились такой же энергией, как и у итальянского кондотьера. Семейство герцога одно из первых приняло кальвинизм, и впоследствии, когда во Франции образовалась католическая лига против гугенотов, герцог Ледигиер стал во главе последних. После Варфоломеевской ночи, которую он каким-то чудом пережил, Ледигиер еще более, чем прежде, сделался гугенотом и стал во главе партии. Открыто презирая короля Генриха III[89] и его министров, этот пламенный гугенот старался обратить в свою веру даже дофина. В момент нашей встречи с герцогом Ледигиером он еще не достиг той популярности, как впоследствии, когда он переходил неоднократно Альпы и на голову разбивал испанцев, савоярдов и папских швейцарцев, когда Людовик XIII, назначая его великим коннетаблем Франции, сказал:

— Ледигиер непобедим, он никогда не проиграл ни одного сражения.

Но пока еще герцог Ледигиер только посланец французского короля. Посмотрим, в чем заключаются данные ему инструкции.

— Хотите посмотреть мои бумаги? — спросил француз.

— Это совершенно лишнее, я только одного боюсь, чтобы эти бумаги не попали в руки ваших врагов, — отвечал Малатеста.

— Вы догадываетесь, с каким поручением я к вам послан?

— Немного, и мне кажется, что вам дано ко мне не одно поручение, а два.

Герцог улыбнулся и сказал:

— Вы правы. Начнем с главного. Король Генрих III, получив ваши предложения, серьезно обдумал их и обсудил со своими советниками.

— Черт возьми! — проговорил Ламберто. — Лучше было бы отдать их на решение парламента!

— Король решил, что ему невозможно восставать против святейшего отца папы.

— Но этот святейший отец, — вскричал нетерпеливо Малатеста, — работает против интересов короля Генриха III, желая водворить во Франции династию Гизов.

— Король ничего об этом не знает, — продолжал герцог, — главная его забота в настоящее время заключается в том, чтобы Святой Дух внушил кардиналам избрать на папский престол особу, расположенную к Франции.

— И для этого его величество король Франции посылает к бандиту одного из своих вельмож. Понимаю! — вскричал Малатеста.

Герцог несколько поморщился и продолжал:

— Его величество французский король руководствуется только чувством глубокого уважения к святому престолу, верьте мне, милый Малатеста!

— О я не сомневаюсь! Но в чем же именно заключаются желания его величества, и какие средства я должен употребить, чтобы ему угодить?

— Необходимо, чтобы были избраны на папский престол кардиналы Десте или Савелли, оба они весьма расположены к Франции. Что касается средств, то можно подействовать на кардиналов волей народа.

— Понимаю, сделать то же, что было сделано при избрании Льва X. Окружить апостольский дворец и требовать избрания Савелли.

— Это было бы не лишнее, и его величество король Франции всякому, кто устроит такую манифестацию, назначил бы три тысячи скудо в месяц и подарил бы лучший феодальный замок во Франции.

Таким образом, посланец короля раскрыл карты. Он уполномочен был склонить Малатесту явиться со своей бандой в Рим, поднять плебеев и, окружив дворец, требовать, чтобы был избран на папский престол кардинал Савелли.

— Ваши предложения очень лестны для меня, — сказал, несколько подумав, Малатеста, — но я…

— Но вы?

— Хотел бы знать, в чем же состоит другое ваше поручение?

— Вы очень тонкий дипломат, мессир Ламберто, и я спешу удовлетворить ваше желание. Скажите, вы знаете, хотя бы по имени, Генриха Бурбона, короля Наваррского?

— Знаю, не только по имени, но и персонально. Из трех французских Генрихов, по моему мнению, король Наваррский — самый достойный.

— Тем не менее он гугенот, изгнанный, преследуемый. Католическая лига не жалеет ни людей, ни денег, чтобы его окончательно уничтожить.

— И несмотря на все это великую будущность судьба готовит королю Наваррскому, — сказал Малатеста.

— Вы находите? Прекрасно. Король Наваррский через мое посредство также делает вам предложение. Вы с вашей бандой должны немедленно отправиться в Наварру; оттуда при помощи венецианцев вас перевезут на французский берег, вся местность будет подготовлена к восстанию, и мы уничтожим католическую лигу.

— План недурен, — сказал Малатеста, — но, к сожалению, я не могу способствовать его исполнению.

— Почему?

— Прежде всего потому, что вы, французы, питаете глубокую ненависть ко всему итальянскому.

Герцог сделал нетерпеливое движение.

— Не оспаривайте меня, это будет с вашей стороны лишнее. Вы уважаете наших воинов, любите наших артистов, дипломатов, но вы не считаете нас способными ни к чему хорошему. Например, вы, дворяне южной Франции, вы признали учение Кальвина и с оружием в руках защищаете вашу новую веру; но если бы в Италии произошло восстание в пользу учения Кальвина, ни один из вас не присоединился бы к итальянцам.

— Мы не сомневаемся в вашей храбрости, — возразил герцог, — но во Франции и, как мне кажется, во всей Европе итальянцев бояться, считают их скептиками, не верящими ни в папу, ни в Кальвина.

— В ваших словах, монсеньор, есть доля правды. Нас попы так хорошо воспитали, что идея религиозная окончательно улетучилась из наших голов. Но, кроме догматов католической религии, к которым мы действительно несколько равнодушно относимся, у нас есть другая религия, и в ней мы очень сильны. Неужели вы думаете, что знаменитый луккский герой Барламакки погиб на эшафоте ради кальвинизма или лютеранизма? Если вы так думаете, то вы ошибаетесь, монсеньор. Барламакки был великий философ, он хорошо знал, что для Господа Бога все одинаковы: и католики, и лютеране, и кальвинисты. Но Барламакки хотел освободить Италию от ига синьоров, попов и иностранцев. И так как самые главные враги Италии — папский Рим и католическая Испания, то Барламакки и поднял протестантское знамя. Но протестанты Европы, по своей подлости и невежеству, бросили его одного, и луккский инквизитор поспешил избавить святейшего отца папу от опасного врага.

Ледигиер с удивлением слушал бандита, а тот продолжал:

— Я командую несколькими тысячами, и все они, как один — жертвы римского правительства. В городах и провинциях существует между народом страшная злоба против папского правительства; в школах горячо, логически опровергают догматы католической церкви и доказывают гнусность так называемой святой инквизиции. Чтобы спасти католическую религию от окончательной гибели, необходим благородный, энергичный папа, который бы очистил святую коллегию от сорной травы, вырвал бы ее с корнем; а пока этого нет — мы накануне революции религиозной, но в сущности — политической.

— Со всем этим я не могу не согласиться, — сказал герцог, — но, извините, мне все-таки хотелось бы знать ваше мнение по поводу моего предложения.