Сталин поздравляет Гитлера. Письмо Сталина Гитлеру очень сердечное, он поздравляет его в честь победы над Францией (14 июня 1940 г.). Письмо передал фюреру нарком иностранных дел СССР Вячеслав Молотов. В действительности же, после опыта в Финляндии, Сталин боится даже представить, что случится, когда немецкие дивизии пойдут против Красной армии. Пока же мир с Гитлером является неизбежным, тем более, идет захват Балтийских стран.[71]
Эшелоны с зерном и коммунистами от Сталина
Москва, октябрь 1940.
Решив во что бы то ни стало понравиться Гитлеру, Сталин добавил к эшелонам, везущим в Германию зерно и сырье, еще несколько вагонов в подарок. Таким образом он передает гестапо немецких коммунистов, бежавших из Германии от нацистской власти. Этих людей везут из ГУЛАГА сразу в немецкие концентрационные лагеря.[72]
ВОЕННЫЕ ТРОФЕИ, ПОЛУЧЕННЫЕ В СТРАНАХ БАЛТИИ
В первые месяцы 1940 года Москва оставалась одной из немногих столиц, не затронутых войной. Виктор Кравченко пишет, что это положение восхвалялось как «пример мудрости нашего великого руководителя и учителя». Вести о войне печатались в газетах мелким шрифтом на последней странице, как будто они совсем не интересовали москвичей. Однако их читали в первую очередь, с большим усердием, сомневаясь в душе, что Россия останется не затронутой военными проблемами. Может быть, это было то самое чувство неуверенности, что придавало особый размах культурной и социальной жизни города зимой этого года. Признаки войны проявлялись в Москве и в другом плане. Черный рынок процветал. Государство продавало товары всем, кто мог заплатить достаточно большую сумму; магазины были полны необычным иностранным товаром. В продаже появились костюмы, платья, обувь, сигареты, шоколад, печенье, сыр, консервы и многое другое. Этот переизбыток поступал из стран, захваченных Красной армией. Вначале первоклассный товар поступал из Польши и Финляндии, позднее из стран Балтии.
Согласно пропаганде, Советский Союз «освободил» эти территории от капиталистической эксплуатации и нищеты. Москвичей по-настоящему возбуждала возможность покупать в своей социалистической столице чудеса капиталистического производства. Тысячи советских чиновников щеголяли награбленной «элегантностью» и распространяли слухи о том благосостоянии, которого достигли эти страны благодаря Красной армии.
ВВЕДЕНИЕ В ЭСТОНИИ СОВЕТСКОГО ПРАВА: «ПРИЗНАНИЕ ОБВИНЯЕМОГО – ЦАРИЦА ДОКАЗАТЕЛЬСТВ»
25 августа 1940 года, в день принятия Эстонией подготовленной в Москве Конституции Эстонской ССР, которая в числе прочих утвердила и основы юридической системы ЭССР, председатель Президиума Верховного Совета ЭССР Йоханнес Варес-Барбарус обратился к Верховному Совету СССР с заявлением о введении в молодой братской республике Уголовного кодекса старшего брата Советской России.
Невролог и психолог Хейно Ноор, исследовавший советскую юридическую систему с точки зрения социальной психологии, отмечает, что советский уголовный кодекс предполагал наказания, которые якобы по просьбе самих эстонцев стали применяться на территории Эстонии.
«В 1937–1938 годах инициатор массовых убийств Андрей Вышинский, действующий под именем генерального прокурора Советского Союза, ввел в действие псевдоюридическую доктрину, означающую для обвиняемого презумпцию, или вероятность вины – вину обвиняемого не надо было доказывать, потому что, если советские органы власти задержали, арестовали его, значит, он виновен. После оккупации Эстонии, Латвии и Литвы и здесь была введена в строй гигантская система безопасности, использовавшая физическую и моральную пытку для получения признания, рутинного вымогательства информации или доноса. Физическую пытку в Советском Союзе называли методом физического воздействия. В шифротелеграмме от 20.01.1939, подписанной Сталиным, подчеркивается: «ЦК ВКП считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь, в виде исключения, в отношении явных и неразоружающихся врагов народа, как совершенно правильный и целесообразный метод». Подобные методы воздействия Сталин приказал применять в дальнейшем для разгрома классового врага. Партийным руководителям было приказано контролировать использование таких методов в должном количестве и должным порядком. Такая трактовка была шоком для цивилизованных граждан трех Прибалтийских республик. На родине этих людей возводились подвалы для пыток и тюрьмы. Для тех, кому были дороги дом и родные, осквернение святого означало и оскорбление их чувства собственного достоинства. Людям пытались привить чувство вины. И сегодня, благодаря советской пропаганде, на Востоке и на Западе распространяется отношение, что эстонцы сами виноваты, ибо они были «агентами фашистов»».
В советском правоведении происходило такое же отрицание объективной истины, как и в биологии. Произведение Андрея Вышинского «Теория судебных доказательств в советском праве» получило Сталинскую премию первой степени.[73]
Хейно Ноор и сам находился «под революционно-бдительным вниманием советского народа». «Я должен был доказать, совершенно один, без адвоката, что я не виновен, и что на самом деле являюсь убежденным сторонником Советского Союза. Арестованный человек должен был доказать невозможное – образно говоря, должен был доказать, что он не верблюд. И, правда, в ходе пыток мне и самому начинало казаться, что я верблюд, мне легче, если я признаю себя виновным. По теории Вышинского, это и было материалом доказательства – главным аргументом было признание самого человека. Достаточной причиной для обвинений было то, что ты был арестован орденом Феликса Дзержинского, называемого тогда ЧК и известного сегодня как КГБ. Целью такого процесса являлось доказательство официальной лжи.
Александр Солженицын в первой книге «Архипелага ГУЛАГ» пишет:
«Если бы чеховским интеллигентам, все гадавшим, что будет через двадцать-тридцать-сорок лет, ответили бы, что через сорок лет на Руси будет пыточное следствие, будут сжимать череп железным кольцом, опускать человека в ванну с кислотами, голого и привязанного пытать муравьями, клопами, загонять раскаленный на примусе шомпол в анальное отверстие («секретное тавро»), медленно раздавливать сапогом половые части, а в виде самого легкого – пытать по неделе бессонницей, жаждой и избивать в кровавое мясо, – ни одна бы чеховская пьеса не дошла до конца, все герои пошли бы в сумасшедший дом».[74]
Рисунок майора Данцига Балдаева, более 30 лет прослужившего в советских тюремных лагерях
В поисках классового врага было важно сформулировать, что весь этот террор происходит исходя из интересов рабочего класса. Следовало вменить всем чувство вины. Если ты не был реальным бандитом, то в любом случае был подозрительной темной личностью, и это должен был признавать ты сам.
Солженицын пишет, что было бы ложью утверждать, что в 1937 году «открыли», что признание обвиняемого важнее любого факта или свидетельства. Такая ситуация сформировалась еще в 1920-х годах. Просто в 1937 году «о блистательном учении» Вышинского узнала и широкая общественность. Раньше с ним знакомили только следователей и прокуроров Советского Союза для усиления твердости их духа и морали. Народ же узнал об этом учении только спустя 20 лет, когда оно стало поливаться грязью в газетных статьях как широко и давно всем известное.
Только тогда выяснилось, что в этом известном жестокостью 1937 году Андрей Вышинский подчеркивал в духе диалектики, что для человечества никогда не возможно установить абсолютную истину, а лишь относительную. «И отсюда он сделал шаг, на который юристы не решались две тысячи лет, что, стало быть, и истина, устанавливаемая следствием и судом, не может быть абсолютной, а лишь относительной, поэтому, подписывая приговор о расстреле, мы все равно никогда не можем быть абсолютно уверены, что казним виновного, а лишь с некоторой степенью приближения, в некоторых предположениях, в известном смысле».[75]