Вероятно, это диалектическое утешение было психологически важно для самого Вышинского, нежели для слушателей. Крича с трибуны прокурора «Всех расстрелять как бешеных собак!», понял он – жестокий и мудрый – что подсудимые невиновны.
Не надо было терять время для поиска абсолютных доказательств вины и надежных свидетелей; все доказательства вины относительны, и свидетели могут противоречить друг другу. «Доказательства же виновности относительные, приблизительные, следователь может найти и без улик и без свидетелей, не выходя из кабинета, «опираясь не только на свой ум, но и на свое партийное чутьё, свои нравственные силы» (то есть на преимущества выспавшегося, сытого и неизбиваемого человека) «и на свой харакатер» (то есть, волю к жестокости)!». Солженицын пишет, что, «развиваясь по спирали, выводы передовой юрисдикции вернулись к доантичным или средневековым взглядам. Как средневековые заплечные мастера, наши следователи, прокуроры и судьи согласились видеть главное доказательство виновности в признании ее подследственным».[76]
Казалось, что через советскую юридическую систему вся цивилизация Эстонии получила смертельный удар. Аресты, пытки, расстрелы – террор происходил бесшумно, просто люди терялись. Изменилась психологическая атмосфера всего общества. Многие верили, что все это является временным, плохим сном. Признаний достигали, используя сталинские методы: бейте, бейте, бейте до тех пор, пока не получите признание. Если не получите признания, отвечаете своей головой.
Согласно доктрине генерального прокурора Советского Союза Андрея Вышинского, эстонцы были виновны уже лишь за буржуазный общественный порядок.
Одним из важнейших вопросов при массовых убийствах является то, против каких групп направлены репрессии и депортация. По мнению специалиста по международному праву Лаури Мяльксоо, широко распространено ложное мнение, что коммунистические репрессии ограничиваются лишь истреблением враждебных, отдельно взятых социальных групп. За гонениями против враждебных политических групп в коммунистических странах в действительности часто скрываются и другие цели, например, давление других национальных или конфессиональных групп.[77]
Мяльксоо пишет, что советские репрессии в странах Балтии были направлены против тех, кто не хотел Советов. На первый взгляд, это может быть любая политическая или социальная группа, например, кулаки в самом Советском Союзе. В то же время, «антисоветские элементы» в оккупированных Прибалтийских республиках имели совершенно другую направленность, нежели в остальном СССР. Списки репрессированных в июне 1941 года показывают, что в политическую группу, против которой были направлены репрессии, входили все национальные группы стран Балтии, аресты и депортация затронули все социальные слои. Антисоветскими элементами автоматически считались все те, кто до и после оккупации были сторонниками независимости Эстонии, Латвии и Литвы. Советский Союз рассматривал период независимости Балтийских республик (1918–1940) как контрреволюционное время и рассказывал о революционном восстановлении советской власти. «Правовой основой» для смертных приговоров и высылки в лагеря РСФСР служил Уголовный кодекс 1926 года, который в странах Балтии вступил в действие с декабря 1940 года. И хотя Советский Союз еще в 1920 году признал de jure Прибалтийские республики, верность независимым республикам позднее он рассматривал как преступление. При этом исходили из знаменитой статьи 58 Уголовного кодекса РСФСР (антисоветская деятельность). После уничтожения людей и депортаций в странах Балтии началось явление, называемое самим СССР культурным геноцидом, означавшим запрет или ограничение на использование родного языка в общественных местах и частной жизни, уничтожение исторических и религиозных памятников, музеев и библиотек. Людей, живущих в странах Балтии, следовало изменить, превратить в т.н. советских людей. Для того же, чтобы остаться в живых, следовало изменить идентичность.[78]
После введения Уголовного кодекса РСФСР на территории Эстонии, Латвии и Литвы начались массовые убийства. Тем же, кто оставался в живых, пришлось принять новую веру и начать полный тягостей путь перевоспитания в нового человека.
НОРМАЛИЗАЦИЯ ИЗВРАЩЕННОЙ ПРАВОВОЙ СИСТЕМЫ
Когда добросовестный человек, воспитывавшийся в западной правовой системе, читает Уголовный кодекс Советского Союза, с первого взгляда он кажется вполне понятным. Но если научиться читать почерк Сталина, выясняется, что тексты закона были кулисами всей советской системы.
Это пример того, как осознанно и грубо можно злоупотреблять законом. Тоталитаризм не означает того, что нет законов, а то, что они используются неправильно – закон используется для маркировки людей. Советская юридическая система была связана с психологической драмой Сталина и действовала исходя из его чувства страха и ненависти, а также из простого желания гарантии своей власти. Пытка являлась частью сталинской стратегии войны против правды и права. Идеология большевиков оправдывала пытки. Язык больше не служил средством общения и самовыражения, а был маркировкой пропасти между системой и действительностью. Это был литургический язык, каждая формулировка которого указывала на принадлежность оратора к системе и вынуждала собеседника присоединиться к нему.[79]
И сегодня исследования, рассматривающие советское право, могут быть юридически не вполне состоятельными. В течение всего оккупационного времени, в т.ч. и в годы немецкой оккупации (1941–1944), в Эстонии не существовало характерного для западного общества правового поведения и гуманного понятия о праве. Когда Эстонию оккупировали, вступил в действие Уголовный кодекс РСФСР, отметивший один этап оккупационного времени. Наконец, извращенность правовой системы стала нормальной. Наказание людей, клевета и заключение в тюрьму стали выглядеть естественными, этим занималась уже советская пропаганда. Человек всегда ищет в своей жизни равновесия и, в конце концов, – ко всему можно привыкнуть, жизнь диктует свои законы. Советский Союз во главе со Сталиным вел себя после оккупации Эстонии таким образом, как будто и не существовало эстонского правопорядка.
Готовя фильм, я иногда сталкивалась с ситуацией, которая заставляла меня сомневаться во влиянии произведений Оруэлла, Кестлера, Солженицына, Конквеста, Аппельбаум и др. на широкую общественность; чтение этих произведений предоставило бы личностный подход многим людям, занимающимся материалами допросов НКВД. Легко сказать, что сталинизм был плохим, труднее заниматься его исследованием. Беря интервью у историков, меня порой удивляло, что к советским материалам не всегда относились критически. Я осмеливаюсь выразить это здесь в своей книге, ибо вопрос касается жизни людей.
Безразличное отношение к источникам НКВД напоминает мне татуировальный аппарат Кафки, механическими движениями робота гравировавший обвинение прямо на теле человека. Кафка в своей новелле «В исправительной колонии» предвидел опасность такой примитивной и механической картины мира – правовая система рассматривается как часть движущегося механизма. Правовое поведение рассматривается не с точки зрения человека, имеющего разные мотивы действий; подобная точка зрения отсутствует в некоторых научных текстах, рассматривающих как советский, так и немецкий террор и пропаганду.
Правовед и историк Энн Сарв в оккупационное время был членом подпольного Национального комитета. Он испытал на себе как нацистский концлагерь Штутгоф, так и советский лагерь в Воркуте. Он говорит, что больше всего боится наивной веры молодых людей, не сидевших в тюрьмах, протоколам допросов НКВД. Сарв напоминает, что историк обычно является продуктом своего времени, который исходит из своей культуры, симпатий и антипатий; на него могут оказать бессознательное влияние и стереотипы, например, марксизм-ленинизм, и, проще говоря, хотя нет ни одного полностью объективного исторического описания, но есть важные методы и правила, которыми нельзя пренебрегать. Тем самым, при изучении источников надо учитывать то, при каких условиях создавались эти документы. Нельзя признавать за истину протоколы допросов, создававшиеся с определенной целью и определенными методами, это значит, при физическом и моральном воздействии. При этом на допросах обвиняемому приписывались слова, которых он не говорил.