Примерно в это же время я вернулась к работе. У меня был неполный рабочий день – мне просто хотелось сохранить хотя бы видимость того, что моя жизнь идет более или менее нормально. Я попросила Даррена Кларка и Энтони, кузена Пола, приехать и пожить у нас некоторое время, чтобы Пол не оставался дома один, пока я работаю. Так сложилось, что они прожили у нас несколько месяцев, а Энтони даже взял отпуск в колледже, чтобы не покидать нас.

Мы трое были отличной командой: я поддерживала Пола своей любовью, Энтони отвечал за бытовые вопросы - например, следил за тем, чтобы Пол вовремя принимал свои лекарства, а Даз был тем человеком, который не давал ему скучать.

Тем летом Пол очень сильно похудел и почти все время плохо себя чувствовал. Временами боль становилась настолько сильной, что он едва мог поднять голову с подушки. Он лежал на диване, одетый в белый махровый халат. Мне казалось, что он уже несколько месяцев подряд не снимает его. Друзья, навещавшие его в июле, уезжали глубоко шокированными, потому что Пол действительно выглядел ужасно. Его живот так округлился и раздулся, что он стал похож на беременную женщину. Он спал не больше часа за раз, и большую часть суток проводил, полулежа в гостиной на диване или в своей комнате на бобовом пуфе, принимающем форму его тела. Из-за слабости у него совсем не было аппетита, и я напрасно пыталась соблазнить его любимой едой - сэндвичами с беконом. Его кожа приобрела сероватый оттенок, и малейшие прикосновения причиняли ему боль, так что зачастую мне было даже не обнять его, чтобы приободрить. Он перестал принимать "сумасшедший сок" в конце июня, когда почувствовал, что боль в боку вернулась, но в августе я уговорила его продолжать пить это лекарство. Я была в отчаянии. Я готова была испробовать все, что могло бы ему помочь, и мне было неважно, если кому-то это покажется странным или ненормальным.

Помимо всего прочего, мне нужно было еще ухаживать за Эви. Когда у Пола выдавался сравнительно хороший день, я старалась привлечь его, чтобы он помог мне – в основном, чтобы не позволять ему уходить в себя. Возможно, со стороны это выглядело жестоко, но иногда я клала Эви рядом с ним и говорила: "Я выбегу на минутку, Пол". Я выходила и просто стояла на пороге за дверью, но я знала, что если его попросили присмотреть за дочерью, он сделает все, что в его силах. Ему стоило больших усилий даже просто сесть и взять ее на руки, когда она начинала хныкать, однако всякий раз, когда я возвращалась, Эви спокойно лежала у него на руках, а он выглядел необычайно гордым.

Пол любил по утрам выбирать одежду для Эви. Он приходил, внимательно изучал ее гардероб и предлагал:

- Ты можешь сегодня одеть ее вот в это, Линдс?

Сам он не мог ее одевать - его пальцы были настолько поражены побочными эффектами от принимаемых лекарств, что управляться с пуговицами и кнопками ему было не под силу. Невзирая на боли, он с удовольствием кормил ее из бутылочки, и я радовалась, что не стала вскармливать Эви грудью, и у него есть такая возможность.

Ему нравилось быть отцом, а мне нравилось смотреть, как он держит Эви на руках и смотрит на нее с неописуемой любовью во взгляде. Я жалею, что не сняла их вместе на видео, но Пол был против этого, потому что не хотел, чтобы его запечатлели в таком жутком состоянии. У нас есть лишь несколько прекрасных фотографий, сделанных в первые месяцы жизни Эви.

По окончании этого цикла химии, 30 августа, мы в очередной раз поехали к доктору, от которого узнали, что показатели Пола по-прежнему очень быстро растут. Теперь я знала, что у нас практически нет шансов, если только не случится какое-нибудь чудо. Врачи выражались предельно ясно – если раньше они говорили о возможности излечения, потом – о ремиссии, затем – о частичной ремиссии, то теперь речь шла только о том, как контролировать симптомы, справляться с болью и обеспечивать Полу заботу и надлежащий уход. К этому времени он уже настолько ослабел, что не вынес бы больше никакого интенсивного лечения, даже если бы вдруг нашлось какое-то лекарство.

* * *

В одну из сред в конце августа Пол поехал в Кукридж, чтобы сделать томографию. Его сопровождал Даррен. В это же время ему позвонили из Сент-Джеймса и попросили после томографии заехать к ним, чтобы встретиться с доктором Честером. Таким образом, они поехали туда вдвоем. Знай я, какой вопрос задаст Пол во время этого визита, я приложила бы все усилия, чтобы быть там вместе с ним. Однако, возможно, он ничего не планировал заранее, и это получилось у него спонтанно.

- Если больше не будет никаких лекарств, которые могли бы мне помочь, то сколько мне еще останется?

Доктор Честер не стал юлить.

- Когда нам больше нечем будет тебя лечить, у тебя останется месяца три, или, возможно, около полугода, если повезет.

Повезет! Да какое отношение везение имеет к тому, что с нами происходит? Каким нелепым выглядит это слово в подобных обстоятельствах.

Я находилась в полном неведении до тех пор, пока не зазвонил мой мобильный, и я не услышала на том конце истерические крики Пола:

- Они сказали, что мне осталось жить полгода!

Я едва могла разобрать, о чем он говорит, он был разбит, опустошен.

- Поезжай домой, малыш, - сказала я. – Я вернусь, как только смогу.

Энтони привез меня домой, всю в слезах. Едва переступив порог, я тут же бросилась наверх и нашла Пола в ванной. Увидев, как я расстроена, он совсем пал духом.

- Я думал, ты будешь спокойной, - рыдал он. – Я так надеялся, что ты скажешь – "Не будь глупцом – все будет хорошо"…

Минут десять мы проплакали вместе, затем я собрала волю в кулак и сказала:

- Пока не будет проведена последняя лечебная процедура, ты по-прежнему будешь здесь, с нами – так что давай будем оптимистами. Если же когда-либо все же случится так, что больше не останется никаких лекарств, возможно, тогда у тебя и будет всего полгода. Но ты по-прежнему делаешь химию и принимаешь "сумасшедший сок", поэтому нельзя отчаиваться и терять надежду.

Пол успокоился, но в глубине души я понимала, что его шансы практически на нуле. Возможно, в следующем году его уже не будет здесь. Доживет ли он до Рождества? Я этого не знала.

Пол умирал – и конец должен был настать скорее рано, чем поздно.

Разумеется - и в этом был весь Пол - прошло не так уж много времени, как он уже вовсю шутил над этим:

- Ну что же, ребята! – сказал он, обращаясь к Даррену и Энтони, когда мы спустились вниз. – У нас есть еще 5 месяцев, 29 дней и 12 часов, чтобы как следует повеселиться!

Меня до сих пор спрашивают, каково это было – день за днем наблюдать, как смерть все ближе подбирается к Полу, но ведь я видела его каждый день, и постепенное угасание было мне не так заметно. Друзья, не навещавшие его, скажем, неделю, видели явные перемены к худшему, но я этого не замечала. Он по-прежнему был моим Полом.

Мы рассказали Крис и Алану обо всем, что сказал нам доктор Честер, но они по-прежнему надеялись и верили, что недавно проведенная терапия поможет, или, в крайнем случае, будет изобретено новое чудесное лекарство. Однажды, когда мы сидели вместе с Ники, я не выдержала и призналась ей, что мне кажется, что Пол не доживет до Рождества, что он исчезает прямо у меня на глазах, но и она не была готова поверить в это.