Сейчас Чума тоже вертелась на своей скрипучей койке. Воспоминания лезли в голову, как мухи. Странно, она ведь не думала ни о чем, с тех самых пор, как за ней захлопнулась дверь автозака. Да, до суда она еще, как-то говорила о том, что произошло: давала показания, общалась с адвокатом, следователем. Сперва, правда, молчала, не слыша вопросов, пребывая в странном оцепенении. Потом ухо уловило фразу «судебно-психиатрическая экспертиза» и она подняла глаза и посмотрела на человека перед ней. «Вы думаете, я чокнулась? – спросила она хрипло. Голос ушел от нее там, в горах, когда она кричала так, что, казалось, лопнут ушные перепонки. – Я нормальная. Спрашивайте» Потом она опять впала в оцепенение и большую часть дня пребывала в таком состоянии.

Ей не о чем было думать. Все, о чем бы она ни вспомнила, причиняло душевную боль – мама, брат, Гоги… Андрей. Пожалуй, только о воде она вспоминала с удовольствием. В голове крутились тренировки, соревнования, призы… В какой-то момент она поняла, чего ей не хватает – и еще там, в СИЗО, начала выполнять привычный комплекс упражнений. Мышцы, отвыкшие от нагрузок, ныли, и это отвлекало от всяческих мыслей. Так она и жила, закрыв в своей душе клапан никому ненужных воспоминаний. И вот жизнь, кажется, возвращается к ней. Вспомнилась пожилая воровка в предвариловке. «Ты вот думаешь, жизнь твоя кончилась? Ан нет, жизнь-то она свое возьмет. Хочешь ты, не хочешь, а возьмет. Ты уж поверь мне» Ничего она не ответила тогда, она, вообще, ни с кем не разговаривала. Только по необходимости. И не потому, что не хотела – звук собственного голоса пугал ее. Ей проще было даже разговаривать шепотом, так хотя бы не было слышно хрипов рвущихся из горла.

А Малявка, казалось, не замечала, ни хриплого голоса, ни вечного «сгинь». Все лезла и лезла со своими шуточками, шоколадками, сюсюканьем. «Чумочка, пойдем обедать, Чумочка, хочешь котлетку? Чумочка я тебе чайку принесла…» И Чума оттаяла. Не сразу, но стала разговаривать с девчонкой, слушала анекдоты, смеялась даже иногда. А письма все продолжали приходить. Светка с молчаливого согласия Чумы читала и восторженно ахала. Чума никак не реагировала, и каждый раз говорила одно: «Брось». Малявка и бросала, предварительно порвав на мелкие кусочки. Пока однажды не вызвали Чуму к начальству.

– Вот, Чумакова, готовься. Свидание тебе назначено

– Мама? – не удержалась от вопроса Чума.

– Нет, – покачала головой начальница колонии и взяла в руки бумаги. – С женихом твоим. Ты же состоишь в переписке? Дисциплину не нарушаешь, поведение хорошее. Вот в порядке поощрения, решили пойти навстречу просьбе.

– Бред какой-то. Ни с кем я не переписываюсь, – буркнула Чума, ничего не понимая в происходящем. – Не надо мне никакого свидания.

– Так! Ты мне тут не дури. Есть заявка – пойдешь, как миленькая…

– Силой что ли потащите? – криво усмехнулась Чума.

–Силой, не силой, а пойдешь. Побежишь даже… – так же криво усмехнулась начальница.– Свободна.

На следующий день в тумбочке Малявки обнаружили бутылку водки. Малявку забрали в ШИЗО. Та плакала и клялась, что бутылка не ее, да куда там… До вечера Чума просидела, пялясь на пустую койку соседки, а утром пошла к начальнице колонии.

– Другое дело, – весело сказала та. – А то – не пойду, не пойду. Другая рада бы была до смерти… Завтра машина придет. Ехать тут недолго, три часа всего. Иди, собирайся.

– Девчонку отпустите, – попросила Чума, – Знаете же, что не ее водка.

– Причем здесь это? – удивилась начальница. – Ничего. Посидит немного. Для пользы дела. Так ведь? – ласково пропела она, глядя на Чуму почти нежно.

«Сколько же тварь за меня получила? – зло думала Чума, возвращаясь в барак. – Ладно, посмотрим, кому это так приспичило со мной пообщаться»

Помещение для свиданий в мужской колонии строгого режима напоминало старое общежитие: коридор с дверями по бокам, помещение кухни, душевая с туалетом и комната отдыха со стареньким телевизором на тумбочке. Чуму провели в одну из комнат – две заправленные койки, стол, два стула, На окнах застиранные ситцевые занавесочки. На столе ярким пятном выделялась большая миска с фруктами: яблоки, груши, виноград. Рядом в тазике гигантский арбуз с воткнутым в него огромным ножом. Чума провела пальцем по рукоятке, криво усмехнулась и, сбросив куртку на стул, легла на жесткий матрас. Женщина и на зоне может оставаться женщиной, если, конечно, захочет. Тюремные модницы вовсю пользовались косметикой и обменивались шмотками. Но Чуме все было безразлично, она так и ходила в темно-синей казенной форме.

Чума закинула руки за голову, притираясь стриженым затылком к подушке. Волосы она обрезала еще в следственном изоляторе и с тех пор стриглась коротко почти под ноль тюремной машинкой. Она прикрыла глаза и вдруг поняла, как ей не хватало уединения: быть на виду двадцать четыре часа в сутки тяжелое испытание для многих, а Чуме хотелось только, чтобы ее оставили в покое и не обращали внимания. Она не боялась предстоящей встречи и даже почувствовала некий азарт, как раньше, перед боем. В коридоре послышались голоса, потом тяжелые шаги, дверь скрипнула отворяясь…

– Ах ты, моя козочка… Уже лежит. Лапушка…

Чума даже глаза не приоткрыла. Пол прогнулся под ногами вошедшего. Она кожей почувствовала нависшую над ней глыбу тела и руку, потянувшуюся к груди. Не глядя, ударила ребром ладони – попала точно, куда и хотела, в гортань и тут же довеском, крутнувшись на матрасе, двумя ногами вместе, в солнечное сплетение. Миг, и она скатилась с кровати, застыв в стойке, спиной к окну. Огромный детина корчился на полу, хватая ртом воздух, шевеля губами в попытке произнести: «Падла…»

– Однако… – раздалось от двери.

Чума подняла взгляд: в дверном проеме, сунув руки в карман брюк, стоял рослый мужик лет сорока с темным ежиком волос на голове и качал головой, глядя на корчившегося амбала. Она опустила руки и присела на подоконник. Мужик посторонился, пропуская в комнату еще пару зеков. Чума внутренне напряглась, но с места не двинулась. Неудачливого ухажера подняли с пола и вытащили наружу. Мужик прикрыл дверь и уселся на стул.

– Ну, вот теперь можно и познакомиться, – сказал он, протягивая ей яблоко.

– А надо? – спросила Чума.

– А как же, – улыбнулся мужик, показывая ровные белые зубы, – зря я, что ли, письма сочинял. Я, знаешь, писать-то не мастак…

– А чего ж напрягался тогда? – Разговор забавлял Чуму, она чувствовала в этом какой-то подвох, но не могла пока определить в чем именно.

– Да ты садись, – кивнул он на стул.

– Спасибо, мне и тут хорошо, - отозвалась Чума.

– Ну, как хочешь, – согласился мужик. – Арбузика отрезать? – Он вытащил нож из арбузного бока и, прицелившись, одним махом расколол зелено-полосатую поверхность. – Смачный арбуз, – восхитился он багрово-красной мясистой внутренности. Отрезал нехилый кусок и начал откусывать, выплевывая косточки на тарелку. Непроизвольно Чума сглотнула слюну. Мужик усмехнулся и протянул ей нож. – На, режь сама, сколько тебе надо. Только не обрежься – как бритва острый.

Чума подумала секунду, а потом отлепилась от окна и приблизилась к столу, потом подумала еще секунду, подвинула стул, села, взяла нож, глянула мельком на лезвие – и правда, как бритва, и стала отрезать бочок от арбуза.

– Кто ж так режет, – покачал головой мужик и взял нож у нее из рук. – Я смотрю, с ножом ты хуже управляешься, чем с пистолетом…

– Что за спектакль ты тут устроил? И кто ты, вообще, такой, черт тебя побери? – вскинулась Чума.

– Ну-ну… не ерепенься, – миролюбиво сказал мужик – Кто я? Я ж писал…

– Только я не читала… извини, - буркнула она.

–Так я и думал, – хохотнул мужик и протянул ей арбузный ломоть. – Ладно, рассказываю… Ты кушай, кушай. Василий меня зовут. Можно Васькой, как хочешь, я не обидчивый. Видишь ли, срок у меня уж больно большой, а развлекухи на зоне, сама знаешь, мало, вот я решил перепиской заняться… Все лучше, чем чифир гонять…

– Других не нашел?

– Да я, видишь, хотел, чтобы у женщины срок тоже не маленький был. А то начнешь переписываться, а у нее срок выйдет…