5

Лето 1919 года перевалило за середину и стремительно заскользило вниз. Подошла пора сбора хлопка. Уэйд нанял целую бригаду сборщиков и пригнал прямо в Тару хлопкоочистительную машину. Уже готовые тюки отвозились в больших повозках на станцию узкоколейки, а уже оттуда в Джонсборо, на хлопкопрядильную фабрику.

Потом настала очередь кукурузы. К трактору — той самой новинке с двигателем внутреннего сгорания — прицепили комбайн, и за два дня Билли, Уэйд и дядюшка Боб сумели не только скосить кукурузу на всех семидесяти акрах, где она была посеяна, но еще и облущить кукурузные початки. Еще за два дня были порезаны стебли и листья на корм скоту. Следом пошли овощи. Дыни, тыквы, яблоки, батат — все это заполнило корзины, ящики, полки кладовой.

Вечера, короткие южные вечера, когда солнечный диск едва успевает упасть за кромку земли, а темное небо уже заполняется большими золотистыми звездами, обрели способность дивного звучания, когда стремительно холодеющий воздух переносил крик лесной птицы, далекую песню или какой-нибудь вовсе непонятный, таинственный звук и держал все это странно долго, с переливами и повторами.

А какая гамма запахов буйствовала в это время — запахов горьковатых, терпких, неизъяснимо печальных, как спокойное осознание неизбежности конца, как усталая усмешка зрелости, как здоровое утомление после тяжелой работы в жару.

По вечерам вся семья собиралась на террасе и, не зажигая света, сидела, наблюдая за тем, как полотно освобожденной от растений земли заполняет сначала ярко-розовая краска, потом багрово-красная, а потом цвет приобретает волшебный фиолетовый оттенок, сменяющийся в какой-то неуловимый момент серебряным. Луна, большая, таинственная, повисла над пораженным внезапным безмолвием пространством, смещала границы грез и яви, заставляла забывать одно и вспоминать о другом.

— Где-то теперь бродят души умерших? — ронял неторопливо Уэйд. — Твой прапрадед Джералд О’Хара, твоя прабабка Эллин — она ведь умерла совсем молодой, в тридцать пять лет… Душа Сьюлин, душа твоего прапрадеда Джима Каразерса, твоей прапрабабки Рут, его жены… Где они все?

— Здесь, наверное. В местах, которые им были дороги, — тихо говорила Аннабел.

— И душа моей матери, Скарлетт? — тут в тоне Уэйда начинал звучать скептицизм. — Вряд ли. Она осталась там, где мать похоронена, в Калифорнии. Странно, она ведь родилась здесь, она боролась за Тару, которая должна принадлежать ей до последнего комочка земли. Если бы не моя мать, Тара пошла бы с молотка.

— Да, так оно и было, — подавал голос Уилл. — Уж такие были времена…

И снова шло бесконечное повторение истории этих мест, но каждый раз рассказы звучали все же как-то по-иному, из-за чего никому не надоедали. Конни слушала их и не слышала. Ее заботил сын. Но это была не та забота, когда надо выходить малыша, отогнать от него болезнь или вовремя предостеречь от будущих ошибок.

Он молодой мужчина, а проводит все время — вот уже три месяца почти в обществе троих пожилых людей и относительно молодой вдовы. Его никуда не тянет: ни в компанию сверстников — а ведь он мог хотя бы ходить здесь в гости в те дома, где есть девушки — ни в город. Его, прожившего в городе больше половины своей, пусть и не очень долгой, жизни, прельщает жизнь в этой глуши. Ладно, с ней самой все решено — она-то уж точно нужна Уэйду и Аннабел. Или они ей. Стареющая растерянная женщина — вот кто она. Ее единственный сын, которому она должна посвятить все жизнь, просто не примет этой жертвы, не примет и простого участия, и помощи по мелочам не примет. Просто он во всем этом не нуждается. Он похож на Уэйда своим поведением. Нет, возможно, даже и на Уилла. Старик в неполных двадцать лет. Юное, сильное тело и странно уставшая душа. Но что сделало его таким? Война? Боже, ей надо было изо всех сил воспротивиться, не впускать его в военную школу. Раньше он был совсем другим, раньше он не был таким… таким — она отгоняла от себя это определение, но оно упрямо стучалось в сознание — таким мертвенно-спокойным. Может быть, гибель Генри так подействовала на него? А как гибель мужа подействовала на нее самое? Ей ничего не хочется. Может быть, со временем это и пройдет, но времени минуло уже три года, а у нее по-прежнему какая-то дивная успокоенность, словно у нее все в порядке, словно Генри вместе с ней и Билли, и ей вовсе не о чем беспокоится.

Билли много пьет. От него часто пахнет виски. Конечно, он молодой крепкий мужчина. Даже Генри, воспитанный своим отцом в строгости, любил в этом возрасте выпить. Но все же он делал это гораздо реже и, самое главное, становился после выпивки веселым. Он вообще был веселым парнем, Генри Коули. От него исходил безудержный оптимизм, как пишут в романах. Писательство — приятнейшее из времяпровождений, нечто сродни курению опиума или действию алкоголя. Ее литературный опыт ничего не стоит здесь, на родине ее отца и матери. Здесь царит сплошной послеполуденный сон. Надо быть очень твердым, чтобы не быть занесенным песками времени. Или песками забвения? Нет, принято говорить «трава забвения». Сплошные штампы. Поэтессе не пристало мыслить штампами. «Он был поэт — гигантский смысл умел он отжимать из будничных понятий — редчайший аромат»[15]. «Высшая фикция»[16] — вот смысл человеческого существования. Интересно, что сказала бы на все это ее бабка Скарлетт О’Хара? Наверняка бы выругалась. Вот уж кто никогда не витал в облаках. Я ее ни разу в жизни не видела, но видеть и не обязательно. Данте не был в аду, а написал похоже. Опять штамп. Да, бабка… Бедный отец, он, похоже, побаивался бабки до самой ее смерти, а ведь ему было уже за сорок, когда умерла Скарлетт. Это была женщина — стихия, примитивная и грубая, чего уж тут кривить душой. Но ведь в ней самой, в Конни, течет какая-то часть крови Скарлетт. И часть крови бабушки Рут. Ох, эти ее чепцы и полдюжины длинных юбок! Бабушка Рут была смешной в своей строгости. Ее же никто никогда не боялся, ее ворчание не пугало и даже не раздражало, как не раздражает шум дождя или свист ветра. Хорошо, когда у человека есть бабушка и дед. Особенно, если не так уж повезло с отцом. Что же, Уэйд Хэмптон Гамильтон своего отца знал только по дагерротипу, ему повезло меньше, чем Билли, который потерял отца, будучи уже почти взрослым мужчиной. Да, он слишком мужчина в его возрасте, ему бы можно быть и понаивней, в его возрасте многие так беспечны. Нет, ему уже не быть беспечным, наивным и беззаботным.

Она коснулась рукой плеча Билли, для чего ей пришлось слегка привстать со своего кресла. Он повернулся, весь почтительное, хотя и несколько рассеянное внимание:

— Да, ма?

— Послушай, Билли, ты ведь когда-то знал Джессику Фонтейн?

Его высокий лоб, освещенный голубоватым лунным светом, казался высеченным из слоновой кости, полузакрытые глаза походили на холодные тени.

— Джессику?

— Это внучка старого Джо Фонтейна.

— Ну да, — кивнул Билли, — у которого старший брат нефтяной миллионер в Техасе?

— Верно. Только это его двоюродный брат, Джереми. — Уэйд, конечно, знал обо всех и обо всем. — А отца Джереми, Энтони Фонтейна я хорошо помню. Он начинал скотопрогонщиком, потом стал крупнейшим скотопромышленником на Среднем Западе. На покой ушел, уже нажив миллионы, которые Джереми приумножил.

— Дед, но ведь ты, кажется, говорил, что у Джо Фонтейна до сих пор только паровой трактор?

— Что с того? У Джо свои принципы. Да и времена сейчас несколько иные. Говорят, еще полвека назад родственники крепко держались друг за друга. А еще раньше эта связь была еще крепче…

— Папа, нас вовсе не интересуют Джо и Джереми Фонтейны, — мягко остановила его Конни.

— А кого интересует эта девчонка? — хмыкнул Уэйд. — Ей сколько лет, кстати?

— Восемнадцать, кажется, — ответила Конни.

— То-то. Девушке в такие годы да в такой глуши только и остается, что торговать в лавке Мак-Гроу.

— Уэйд, перестань, — укоризненно остановила его супруга. — Девочка будет учительствовать в здешней школе. И потом, твоему внуку тоже почему-то нравится эта глушь, как ты ее называешь.

— Билли — совсем другое дело, — заявил Уэйд. — Правда, мой мальчик?