Атанарих сунул Фритигерну подарок для Гелимера – кинжал, тот самый, что с тела диковинного мужа взяли, да несколько золотых бляшек, споротых с хакийских халатов. Отплыли тотчас. Сперва молчали, даже Теодеберт, который явно хотел что–то сказать Фритигерну, да тот не спрашивал. Дед тоже помалкивал – видно, боялся спугнуть строптивого внука. Только когда брод миновали и уже на середину Оттерфлоды вышли, Рекаред без обиняков сказал:

– Ты, Фритигерн, и не надейся, что для тебя, пропащего, свадьба будет, как для хорошего парня. Тем более, сейчас. Работы невпроворот!

Фритигерн, по правде сказать, обрадовался словам деда. На свадьбах весело всем, кроме жениха с невестой. Может, живи он в хейме, и обиделся бы, что ему не оказали положенной чести. А теперь… И от того немногого, без чего никак нельзя, отказался бы, не задумываясь. Больше для того, чтобы позадирать деда, спросил:

– Что же ты не дождался осени, сейчас свадьбу играешь?

Теодеберт от такой дерзости аж сгорбился, поражённый. Надо же, брат за год в хардусе забыл, как себя добрые люди ведут! А Фритигерна словно подхлестнули: вскинул голову, топорща молодую бородку, ухмыльнулся – мол, не на того ты, дед, напал. Я – великого риха воин, и не старику из хейма надо мной насмехаться. Но Рекаред видно, был готов к строптивости внука, улыбнулся хитро и ответил:

– Оттого, что боюсь, как бы не передумали родители невесты. Хродехильда красива и не бесплодна.

Не бесплодна? Это о жене можно наверняка знать, если только…

– Она вдова или порванная? – деловито уточнил Фритигерн.

– Вдовой её никто не называл, – не утерпев, мрачно бросил Теодеберт и прикусил язык. Но дед сделал вид, что не слышал его слов.

Ну, чему удивляться? Честную девушку за такого жениха не отдадут, это понятно.

– С начинкой или с козлёнком уже? – уточнил Фритигерн, стараясь говорить как можно равнодушнее.

– Была с козлёнком, да уже ту козочку волк задрал*, – охотно пояснил Рекаред. – Поле паханное, а зерном своим засеем.

Было в насмешливо–бодром голосе деда что–то худое. И Теодеберт не зря кривится. Нет великой беды жениться на той, кто не бесплодна, а что не девица досталась, и не вдова – случается такое. Но родня–то от этой Хродехильды избавиться торопится, будто от проклятой. Что–то тут неладно.

Фритигерн засмеялся:

– Дед, так мне тебе в ноги надо падать! Ты мне не невесту нашёл, а настоящее сокровище. И с кем же она так спуталась, что её готовы во время жатвы замуж отдать, лишь бы с рук сбыть?

Старик внезапно замялся.

– Отвечай, дед, – приказал Фритигерн. – А то до хардусы ещё недалеко: сигану за борт – и сам думай, что делать с моей невестой.

Он и сам не верил, что исполнит угрозу – мало ему чести будет, коли он от свадьбы сбежит. Но старик, похоже, испугался, попробовал было застрожиться:

– Разбаловался, как с дедом говоришь!

– Ты, дед, хоть и старший, – сухо ответил Фритигерн, – но я не в твоей воле, а в воле риха Витегеса. Хватит уже вокруг да около ходить, словно кот вокруг плошки со сметаной! Говори напрямую! Чем она себя так опозорила, что даже ты мне сказать робеешь?!

– Буду я перед маслёнком робеть, – буркнул Рекаред, но голос его звучал неуверенно. И, поняв это, Фритигерн вдруг почувствовал такую жалость, что перестал хорохориться перед стариком. Положил руку ему на плечо, улыбнулся и произнёс:

– Полно, дед, ответь. Никуда я не убегу. Хоть, сдаётся мне, мало чести будет от этого брака. Чем она себя так сильно опозорила?

– Она принесла от раба, – голос деда прозвучал слишком ворчливо.

Фритигерн выдохнул, сгорбился и бросил уже без малейшей рисовки:

– Ну, дед, спасибо. Значит, кроме слабых ног, у неё ещё нет ни ума, ни гордости?

Старик хотел что–то сказать в ответ, но Фритигерн не дал:

– Коли ты решил меня женить, то почему бы меня не спросить? Разве я не смог бы украсть себе хорошую девушку?

Старик вдруг опомнился, что и так дал внуку слишком много воли, позволяя разговаривать с собой, будто с равным. Прикрикнул, сжав кулаки:

– Хорошую, да только в одной рубахе, в которой ты её украл! А за этой, порванной, дали хорошее приданое!

Ну да, конечно. Приданое. Да ещё, оженив внука перед осенним урожаем, да молотьбой, да корчёвкой, дед, понятно, впряжёт Фритигерна во все работы. Есть отчего торопиться!

– Тебе, дед, приданое важнее моей чести, – обозлился Фритигерн. – Опозорит ведь меня эта гулящая! Если уж не погнушалась перед рабом завалиться, то кто поручится, что перед всеми мужами не станет ноги задирать?

– Я ей не дам тебя бесчестить! – попытался успокоить внука Рекаред и, показывая, что собирается сделать со снохой, коли та загуляет, сжал кулаки – старчески костлявые, но всё ещё тяжёлые, огромные, и потряс ими в воздухе.

– А то углядишь ты за блудливой бабой, – обречённо махнул рукой Фритигерн. – Ладно, я слово дал тебе, что назад не поверну. Будет ноги задирать – продам хакам на Торговом острове. А свадьба… Оно и хорошо, что быстро – мне стыда меньше перед всеми.

Старик кивнул и, успокоившись, почувствовал к внуку жалость. Тронул его за плечо, доверительно посоветовал:

– Верное средство есть… Коли ты не рассолодеешь с нею. В первую же ночь поучи, как следует.

– Сам разберусь, дед, не маслёнок уже, – буркнул Фритигерн. – А Теодеберта что на пару со мной не женишь? Не нашёл падалицы?

– Этого осенью женю, – торопливо подхватил разговор дед. – Раз ему в хардусу не идти, теперь можно хорошую девушку сыскать…

Теодеберт перекатил желваки под молодой бородкой – точно так же, как Фритигерн. Но спорить не посмел.

***

Женихова рубаха заранее не шьётся. Свадьба – дело неспешное.

Сперва родичи невесты почванятся перед сватами.

Прежде, чем позволят о деле говорить – высмеют, за каждый шаг выкуп потребуют. Наконец выслушают, с чем гости пожаловали. Сразу ответа не дадут. Коли жених из дальнего хейма – поспрашивают, узнают, какая слава идёт о нём и его роде среди людей. Невесте всё скажут, свои помыслы не скроют. А коли из ближнего – то невесту спросят, хочет ли она за него. Нет такого обычая, чтобы против воли просватанной ответ давать. Коли не по сердцу девушке парень, а родителям по нраву – начнут увещевать, уговаривать, что будет с ним счастье. Бывает, и спорить не станут, поверят, что дочкино сердце не глупо. Понятно, если девушка согласится, и родичи всем довольны, тогда и ответ сватам дадут.

И настанет время весёлой игры. Невесте – в доме, в сараях, на сеновале прятаться, нарядясь в чужое платье. Сватам – её искать. А молодым жёнам и девам – сватов сбивать с толку, невесту укрывать. Когда отыщут – тогда надлежит ей проститься с Фровой своего дома. Мать и подружки отведут невесту в баню, и там, распустив волосы, переоденут в вышитую рубаху. Окутают, словно умершую, белым покрывалом в шесть холстин шириной. Вот с той поры невесте должно молчать. Тогда и будет ей время сшить рубашку жениху. В песнях поётся о мастерицах, которые могут за одну ночь сшить и расшить рубаху тому, кому Куннаны её отдали. Но обычно девушки заранее ткут браный холст, вышивают его. А в надлежащий срок только разрезают и сшивают в рубаху, думая о женихе. Сородичи её тем временем сватам пир устроят. Большой пир, не на один день. Никто просватанную торопить не станет. Невесту, когда дошьёт рубаху, везут в дом к жениху. Если жених далеко живёт – то с немногими родичами, а если близко – то всем хеймом могут заявиться на праздник.

Всякой честной девице так свадьбу устраивают. И даже той, что невинность свою не сберегла, если соблазнил её воин из хардусы, или иной свободный муж. И вдове, что уже отплакала год после смерти супруга. Всем добрые проводы положены. Лишь у Хродехильды Цапли – не так. Она даже не надеялась, что успеет сшить рубаху. Не верила, да успела. Правда, не в своём хейме, а в жениховом. Не потому успела, что мастерица, хотя и этого у неё не отнять, а потому, что жених свою невесту не встречал. О такой ли свадьбе Хродехильда – рукодельница, красавица – мечтала? Виделось, что будет лучше, чем у прочих людей, да Куннаны иное напряли. А кого винить? Сама виновата…

Почему Пряхи так её невзлюбили? Зачем привели Росперта в хейм? Отчего бы отцу на Торговом острове не купить раба страшного, шелудивого, чтобы ничто его не красило? Почему бы не быть ему, проклятому, глухим и косноязычным? Отчего отец не отдал его сразу в хардусу взамен одного из птенцов Цапель? Нет, пожалел отец юность чужака! Видно, глянулся ему ловкий да рукодельный парень! На жатве, да на молотьбе работал за троих! А коли ему он так по нраву пришёлся – так отчего в род свой не принял, ошейника позорного не сломал? Потом уже каялся, бранил себя за неразумие, да поздно.