Не подумал он, что в доме дочка растёт. Понадеялся на её скромность, на её разум. Поверил, что попавший в плен не всю честь потерял, благодарность не забыл. Но прядут Куннаны, что задумали. Нет им дела до чужого счастья, свой узор кладут.

Ох, и прогневался отец, как узнал, что Хродехильда в тягости. Ногами топал, кричал на неё, будто медведь рыкал! А уж как узнал от других рабов да от малых детей, что Хродехильду часто с Роспертом видели – и вовсе озверел. Бил нещадно, за косы таскал. Дочка винилась, что лишь раз оступилась, да такова была её неудача. Хотя, есть ли разница, один или много раз прошла она по той тропке, коли Куннаны захотели, чтобы она понесла от Росперта? Сойдись она с чужаком, или с воином из хардусы – была бы её удача больше. Хродехильда и думала соврать, но и тут ей везения не было. Не нашлось той спины, за которой Хродехильда могла бы спрятаться, спасая остатки утерянной чести.

Так кого теперь винить? Некого!

Такое ей напряли Куннаны, что лучше бы она умерла родами! Но даже этой малой удачи не выпало, так что от жизни ничего доброго ждать теперь не придётся. Была общая любимица, а теперь даже рабыни на неё свысока поглядывают!

Когда на жнивье появился отец, а с ним седой, словно беглец из Холлахейма, старик, Хродехильда обрадовалась. Слыханное ли дело – обрадовалась, что из родного дома уйдёт! Хотя и в новом её ничего хорошего не ждало, и ждать не могло! Старик тот, Зубр Рекаред, велел выпрямиться и долго, будто скотину выбирал, рассматривал. Она стыдилась своей пропотевшей рубахи и растрёпанных волос. Но Зубр сказал:

– Пойдёт.

А отец кивнул и приказал Хродехильде, будто не дочерью она ему была, а приведённой с Торгового острова или с боя взятой:

– Работай.

А когда вечером вернулась она домой, отец, красный от пива и ярости, бросил ей:

– Твоя удача. Зубры тебя сватают за Фритигерна из хардусы. Завтра едешь…

Злился отец оттого, что за неё большое приданное вытянули, словно за честную девицу. Хродехильде никто не говорил, да позже сама услышала, что люди судачили. Старик Рекаред торговался за каждую трубу холста и вышитое полотнище на стену. Всё добро, что ей готовили, до последнего лоскута выманил. И украшения, и монеты крекские! А выкупа, почитай, не заплатил: мол, порванная одёжка – кто ж её за цену новой покупает? Бочку мёда да мешок зерна дал, ни щенка, ни поросёнка не прибавил.

Некогда было рубашку шить – на самом закате в баню свели, да обрядили наскоро. И с домом проститься не дали – да и желания не было. Давно ей отцовский хейм чужим виделся. Усадили на лавку возле очага. Наскоро повыли для виду, без жалости. Мол, нет теперь в роду Цапель Хродехильды, дочери Альбрехта. Хвала Куннанам – от позора избавились!

А наутро и не провожал почитай никто – всем надо работать в поле. Отец не пошёл и мать не пустил. На пир поехали две старухи, бабка, да вдова одного из братьев дедовых, да сам дед.

И то хорошо, что никто с ней не разговаривал. Молодой парень, Теодеберт, её чурался, словно заразной. Лишний раз взглянуть брезговал. А как посмотрит, презрением жжёт: мол, стыда нет, с рабом свалялась! Старый Рекаред молчал, на приданое её поглядывал, улыбался в бороду. В Зубровом хейме едва её из лодки высадил – сразу же дальше поплыл, в хардусу за женихом.

А невесту поселили в отдельной землянке, и словно забыли. Посылали дважды в день рабу – поесть принести. Оно и хорошо, что забыли. Кто ей тут рад? А одиноко сидя, можно рубаху шить, о женихе думать. Только такую невесту разве хорошие мысли одолевают? Какого счастья ей ждать? И тому уже будешь рад, если бить станет не сильно…

Вот он, родной хейм. На взгорке стоит обнесённый невысоким заплотом дом. Дёрновая крыша и высокий столб с белёсым зубриным черепом виднеются над бревнами. Фритигерн был совсем малым, когда Зубры перебрались сюда от Старого хейма: до полей стало слишком далеко ездить, пришлось бросать старое селение. Он помнит, что брёвна раньше были жёлтые, и он играл пахучими щепками. Сейчас ограда почернела. Ещё лет пять – выпашутся все поля, и отсюда съедут. Гелимер уже другое место присмотрел. Ещё год назад спорили с дедом, куда податься, где лес чертить впрок… Странно возвращаться в дом, где ты вырос, после года разлуки. Вроде ничего не изменилось, а столько перемен!

Тянет дымком от самого берега – баньку топят. На плёсе бегает какой–то малец. Неужели, Галафред так вымахал? Больше некому! Прошлый год совсем кроха был, ходил едва–едва. А теперь вон как припустил, кричит звонко, как птенец:

– Едут! Едут! Втроём едут!

– Обычно так встречают невест, – невесело пошутил Фритигерн.

– Да у вас–то, в хардусе, всё навыворот! – отозвался Рекаред.

– Так мне надо бы в плат укутаться до самых глаз. Что ж ты, дед, не позаботился? – расхохотался Фритигерн. Старик оскалился, обнажая ещё не совсем беззубые дёсны.

А из хейма тем временем высыпала толпа, странная для свадьбы – лишь изредка мелькало в ней серое да бурое, а всё больше белое. Весь Зубриный род по покойникам рыдает. Только работники в цветном. А в праздничном и вовсе одни чужаки, и те – старик да две старухи.

Пока лодка причаливала, сородичи уже спустились к самой воде, стояли поодаль, отстранившись от одной–единственной женщины, закутанной до самых глаз в белый широкий плат. Фритигерн про себя отметил, что невеста высока ростом и статна, но больше ничего разглядеть не мог.

А женщина стояла – одинокая, отрешённая от всех. Уже не принадлежащая к своему роду, и ещё чужая для Зубров. Её, одетую, будто покойница, в белый плат, окружали люди в печальном. И от этого сходство с похоронами усиливалось.

Фритигерна увидели, радостно замахали ему, закричали. Дурное предчувствие, закравшееся было в душу, отступило.

Лодка ткнулась в берег и все трое вышли на песок. Мать, не утерпев, бросилась навстречу – постаревшая, чёрная от горя и солнца. Повисла на шее сына, уткнулась лицом в плечо и разрыдалась. В её бессвязных речах Фритигерн едва разбирал собственное имя и имя отца. Братишка меньшой, Аудимер, топтался рядом, разглядывая меч, остальные не подошли. Потом, поняв, что тётка уняла первую радость от встречи с сыном, Гелимер приблизился – неспешно, как матёрый зверь. За этот год он обзавёлся густой льняной бородой и стал одновременно и шире в плечах, и суше. Протянул сородичу ладонь – жёсткую, будто хакийский куяк, всю в мозолях. Фритигерн отстранил женщин, обнял Гелимера.

– Экое у тебя украшение появилось, – добродушно улыбнулся Гелимер, кивнув на свежий шрам через левую щёку. – А что мой спаситель?

– Жив–здоров, и с виду всё такой же маслёнок, – рассмеялся Фритигерн, – Хоть и успел снискать себе славу! Первогодков наставляет. Того гляди, станет в хардусе Зимним Рихом вместо Аутари Хворого.

– Нет дня, чтобы я не молил Куннан послать ему удачи.

– О, удачи у него столько, что хватит на всех нас! – заметил Фритигерн. – Он шлёт тебе поклон и подарок.

Достал хакийский кинжал, вынул его из ножен. Тот сверкнул на солнце каменьями и закалённым лезвием. Гелимер взял его, любуясь. Покачал восхищённо головой.

– Добрая вещь. Щедрый человек Атанарих Вепрь. Мне вовек не отдариться.

Повернулся, поискал среди одетых в белое женщин жену. Та подошла, приняла подарок.

– Прибери, – велел ей и уже Фритигерну не без сожаления сказал, – Надел бы на свадьбу, да как наряжаться, коли стольких схоронили?

Гелимерова хозяйка покорно взяла подарок.

– Как её хоть зовут–то?

– Ульрика, была из Росомах. А сына Одальзиндом назвал…

– Вроде дед тебе другую прочил?

– Видно, я Годлибу не по нраву, – беспечно отмахнулся Гелимер. – Ну и ладно. Вон какую красавицу мне Куннаны дали.

Фритигерн оценивающе взглянул на жену двоюродного брата. Ну, не красавица, хоть и не дурнушка. Много таких. Личико гладкое, нос курносый, глаза – серые. Сама так и лучится радостью.

Сколь не моли отсрочить судьбу, а чему быть – тому не миновать. Два дня о ней не вспоминали, а на третий приехал этот Фритигерн. Засуетились во дворе. Старуха Идисбурга, будущая свекровь, зашла в землянку и произнёсла сухо.

– Приехал жених. Готовься встретить его. Рубаху–то сшила?