– Сшила, матушка, – стараясь изо всех сил быть почтительной, произнёсла Хродехильда. Поклонилась низко. Глянула на старуху, но та словно бы и не с ней разговаривала. Посмотрела мимо и прочь вышла. Спрашивала уже у кого–то, кто шест с приданым понесёт. Приданое её тут всем по нраву!

Кому дело, что у невесты думы тяжелее камня? Что бьётся сердце в груди перепёлкой пойманной? Что подкашиваются ноги от страха, и в глазах мутится?

Рубаху в узел увязывать – руки слабеют. Из землянки выйти, показаться перед всеми – где силы взять? Но бойся – не бойся, а выйти придётся. И судьбу свою принять, какая сложится. Совладать бы с собой, не расплакаться перед всеми! Вроде бы, до реки дорога недальняя, а пройти её – трудней некуда. А потом выйти навстречу суженому прямо, будто не слышит за спиной злого шёпота, слов недобрых.

Шла Хродехильда по тропинке от хейма до берега, ног под собой не чувствуя, себя не помня, ничего вокруг не видя. Все Зубры слились в толпу единую, белую. Издали, от хейма, увидела она Фритигерна. Куннанами суженый стоял у воды и беседовал с одним из молодых Зубров. С Гелимером. Он, Гелимер этот, годами совсем юнец, а ходит по хейму по–хозяйски, всем распоряжается, – это Хродехильда запомнила. С виду братьев и не отличишь – головы большие, что котлы, плечи широченные, ладони – словно рога лосиные, ноги крепкие, кривоватые. Невольно подумалось: рубаху она, конечно, шила шире обычной на целую полосу, но вот будет ли она впору жениху – при его росте и плечищах?

А когда жених, поприветствовав родичей, к ней поворотился, и вовсе сердце рухнуло. Уж на что Зубры ростом высоки, а этот – выше всех! На что видом суровы и свирепы, а у этого лицо шрамом перекосило! Улыбается – будто медведь скалится! Говорит – зверем рычит! Себя Хродехильда не помнила, как шагнула ему навстречу, и руками дрожащими протянула рубаху. Ведать не ведала, сказала ли все слова, обычаем положенные, или смешалась?

Только и видела желтоватые клыки, да ручищи огромные. А он рубаху взял, развернул, рассмеялся зычно: мол, утонуть ему в ней. А потом отдал рубаху Гелимеру и, шагнув вперёд, приподнял её покрывало. Жёлтыми глазами волчьими в лицо впился, и ещё больше оскалился. Вокруг все заохали, мол, не положено, а он бурыми, словно зубровая шерсть, кудрями мотнул заносчиво – страшный и свирепый, как хозяин дремучих лесов. От подобной дерзости весь страх прошёл, и Хродехильда с укоризной глянула на своего суженого.

– Приветствую тебя, Фритигерн, которого Куннаны дали мне. Эту рубаху я сшила и вышила, думая о тебе. И пусть я буду так же к душе тебе, как прилегает она к твоему телу, – промолвила невеста. Голос её был тонок и приятен, и Фритигерну захотелось посмотреть, так ли красиво её лицо, как голос и стать. Он шагнул к ней и, нарушая обычай, приподнял белое покрывало.

Невеста оказалась совсем юной и… на редкость красивой! Ни в хардусе, ни в хейме, ни среди невольниц на Торговом острове Фритигерн таких не встречал. Огромные, блестящие от слёз глазищи так и полоснули с осуждением: мол, я, конечно, порванная, но зачем уж так-то? Брови тонкие, чёрные, стрелами сошлись над точёной переносицей. А ресницы густые и длинные, словно еловые лапы. Лицо не бледное – наоборот, кровь к нему прихлынула, румянец алый, глаза строгие – сморит, взгляда не отводит...

Эх, не будь она девицей, утратившей честь! Надо же, какой узел Куннаны запутали! Такой ладной да красивой женщины в хардусе нет – ни Фледа, ни Яруна с ней сравниться не могут. Даже подумалось, не взять ли её с собой? Но тут же опомнился: опозорит, короткопятая, сваляется с первым же красавчиком! Что ей честь мужа, если у того лицо страшное? Своей не пожалела – со смазливым рабом спуталась! При мысли об этом Фритигерн скрипнул зубами, шрам задёргался и заболел.

Невеста подалась назад. Видно решила, что прямо сейчас, при всех, жених её на истинный путь наставит? А что? Дед, небось, всю дорогу поучал, что надо молодой жене место показать.

Фритигерн представил, как он охаживает плетью эту красавицу, и скривился от отвращения, хотя ещё миг назад не видел в поучениях деда ничего дурного. Опустил покрывало и раздражённо бросил:

– Баня готова? Небось, до вечера успеем свадьбу сладить?

– Куда спешить–то? – всполошилась мать.

Но Гелимер кивнул, переглядываясь с дедом, и сказал:

– Едва рассвело, затопили… Припозднились вы – я думаю, уже остыло.

– Не страшно! – дед и Фритигерн ответили в один голос, старик аж крякнул от неожиданности и хитровато осклабился. Верно, никогда раньше меж ними не было такого единомыслия.

Фритигерн крутанулся на пятках и зашагал вразвалочку к бане. Гелимер и Теодеберт оглянулись на деда, на толпу – и покорно заспешили следом. Только у самой бани Гелимер заметил:

– Куда спешишь?

– Хлеб не убран, дел немеряно – когда со свадьбой хороводиться? – огрызнулся Фритигерн. Теодеберт захихикал, а Гелимер упёрся:

– Не к тому я. Нельзя спешить – всю жизнь себе перекосишь.

– Да ведь мне с ней и жить–то не придётся! – рассмеялся Фритигерн. – Ладно, коли зимой с объездом буду навещать.

Гелимер сердито фыркнул:

– Не по–людски всё выходит, Фритигерн. Может, для хардусы и сойдёт, а не положено так.

– А по мне – и это слишком долго. В бане мать нам перекусить ничего не оставила? С утра не ел.

– Так ведь не положено… – растерялся Гелимер.

Фритигерн постарался рассмеяться как можно более непринужденно, а сам подумал: «Эх, в бане ещё сколько пробудем, да в роще бабы начнут до заката голосить, а потом за накрытыми столами сидеть с невестой этой, как два чурбака – к угощению молодым притрагиваться не положено… Скорее бы уж всё закончилось!». Но согласился с подчеркнутым добродушием:

– Не положено, так не положено!

Рванул дверь бани, на ходу сдёрнул опояску и стал стягивать рубаху:

– Тогда делайте, что положено!

Баня была не жаркой. Женам с маслятами в такой мыться, чтоб не ослабли от жара. Но и этого достаточно, чтобы смыть с себя дорожный пот. Братья молчали, и Фритигерн, растираясь пучками мыльной травы, снова подумал про невесту. Про то, стоит ли её поучить, прежде, чем лечь с ней. Дед прав, разумеется: пожалеешь – она вообразит, что можно вольно себя вести. А на душе было муторно...

Ох, Куннаны и матерь Аирбе! Не надо быть гюдой–провидицей, чтобы понять: не дадут Зубры житья. Старик Рекаред смотрит, словно на блудливую скотину, Идисбурга–свекровушка губы в ниточку сжимает, деверья поглядывают – кто испытующе, кто насмешливо; золовушки да сношенька Ульрика словно от заразной шарахаются. А жених – едва взглянул на неё – скосоротился, словно падаль понюхал. Где у невесты разум был, на что она надеялась? Не лучше ли было утопиться, прыгнув с лодки, пока до хейма Зубрового ехала? Или косой удавиться, вместо того, чтоб рубаху жениху шить? Теперь уж поздно об этом думать – никуда не денешься, всё время на виду.

Вот толпой окружили, с песнями в берёзовую рощу повели.

Идут–поют, благословления выкликают, а у самих другое на уме!

Думы у невесты в голове пойманными пташками бьются, и ничего придумать не получается, только ухватишь какую за хвост, перебивают её песни пронзительные, либо другие помыслы. Только и летает соколом одна мысль, сожаление запоздалое: «Отчего не решилась с жизнью расстаться?». Рекаред торопится и жених спешит, а для Хродехильды лучше бы подольше всё тянулось, оттого… оттого, что… отчего же? Мысли путаются…

И опомниться некогда. Путь до берёзки раздвоенной, вокруг которой новобрачных благословляют, короток, а жених с двумя друзьями своими, Гелимером этим заносчивым, да маслёнком Теодебертом, ума не нажившим, уже тут как тут!

Стоит, желтоглазый, смотрит нетерпеливо на родственниц своих. По лицу видно: гадает, надумают ли поиграть, выкупая невесту, или так обойдётся. Не стали выкупать – дед не велел… Расступились, давая пройти к молодым старухе Идисбурге. Та прошагала – широкая, и в то же время сухая, жёсткая. Взяла из рук Рекареда пряди поскони и матёрки, привычно скрутила их в жгуты и переплела между собой. Молодые покорно протянули ей руки. Старуха связала их, старательно затягивая узлы. Оно и понятно – развяжется узел, спадут путы – долгой жизни этой паре не суждено. И старуха боялась, что Куннаны размечут пару, отправив к Кёмпе её сына. О невестке, понятно, и думать не думала – хоть живи она, хоть сдохни. Никому до неё в этом хейме дела нет!