А ручища у жениха огромная. Рядом с его ладонью хродехильдина – словно детская. Если сожмёт Фритигерн свою лапищу в кулак – то будет этот кулачище с детскую голову. Если таким в висок ударить – не то что Хродехильда, бык сдохнет… Только в том беда, что не будет Фритигерн бить её своим кулаком в висок, по груди ударит, по спине, по животу... Покуда она порожняя – отчего бы по животу не бить? Или даже побоится бить кулаком, чтоб не убить ненароком, а возьмёт в руки плеть. От удара этой плети, небось, быки наземь падают, и в глазах у них мутится. Так отходит, что будешь жалеть, что не убил…

Не то страшно, что сгинешь, а то, что жива останешься! Не то худо, что все на тебя косо смотрят, а то, что наедине с этим зверищем надо оставаться!

Пусть солнышко по небу дольше идёт, пусть благословения дольше поются, пусть дорога до хейма длинной станет, трава в ногах путается, пир бесконечно тянется… Но никому не жаль Хродехильды. Не успела в рощу прийти – ан, уже трижды вокруг сросшихся берёз обвели, белый плат сняли – лежать ему теперь до смертного часа молодой жены Хродехильды! Вот на колени их заставили встать, косу Хродехильды расчесали и надвое ножом расплели, голову платом по–женски окрутили.

Вот уже и домой идут под заунывное пение:

– Матерь Аирбе,

Дай жене этой

И этому мужу

Долгих лет жизни,

Деток и внуков.

Пусть их минуют

Болезни и голод.

Пусть на полях их

Жито родится,

Пусть ежегодно

Скот им приносит

Много приплода…

А на холме уже и хейм показался, вот и ворота его отворились, все в дом идут, к накрытым столам.

А кудель на совесть связана, не развязалась, не соскользнула. Усадили молодых за стол, сами пируют. Жених истомился весь, вздыхает, и в животе у него бурчит. Ждёт не дождётся, когда споют две положенные песни – и едва последнюю завершили, сам поднялся. Неволей пришлось Идисбурге увязывать в плат угощение для молодых: курицу, целиком печёную, да лепёшки. И гостям голодным из–за столов выходить, чтобы до холодной землянки молодых провожать.

И двор широкий вдруг показался совсем маленьким, а старая Идисбурга проворна, когда кудель развязывала. И Рекаред скор: поставил у очага горшок с угольями – и вот уже нет его, прочь вышел. Дверь скрипнула, и осталась Хродехильда в темноте со своим суженым. Тот на покрытую шкурами постель уселся, ждёт, только глаза – страшные, жёлтые – во тьме поблёскивают…

Невеста должна зажечь очаг в землянке, а потом развязать узел с едой и протянуть мужу нож, чтобы тот разделил курицу меж ними. Так заведено по обычаю, и Фритигерн решил не спешить, оттягивая то самое, от чего тошнота к горлу подкатывала – хуже, чем от голода.

Хродехильда оказалась неловкой: запалила бересту, стала в костерок подсовывать – и весь шалашик из лучин развалила, складывать начала – они не стояли никак.

В животе урчало. И Фритигерн не утерпел, проворчал:

– Так я с голоду умру, красавица, прежде чем ты накормишь меня.

Хродехильда вздрогнула и неловко поднялась. Завозилась с узлом – будто пальцы у неё деревянные, никак распутать не могла. И Фритигерн вспылил:

– Я понимаю, целая бы была – тряслась, словно овца перед волком. Тебе–то чего бояться?

Хродехильда вдруг выпрямилась, отшвырнула узел с едой к стенке и крикнула сердито:

– Чем попрекать меня на каждом шагу моей ошибкой – лучше сразу убей!

Метнулась лисицей к очагу, схватила полено и протянула Фритигерну. Развернула плечи, выпятила грудь, открываясь для удара.

– Ну, что тянешь? Бей!

И была она в этот миг, гневная и бесстрашная, прекрасна, как дочь Кёмпе, как дева–лебедь, как Линна–Молния, любимая дочь Трора. И только глупец мог ударить такую женщину, которую сами Куннаны дали ему в жены.

Фритигерн расхохотался и, вразвалочку подойдя, забрал у неё полено. Хродехильда, беспомощная, будто волчонок перед зубром, ударила его кулаком в грудь. Он, смеясь, сграбастал её. И даже сквозь толстую ткань свадебной рубахи почувствовал, какие тугие у невесты груди. А бёдра крутые, гладкие… Забыв о голоде, повалил её на шкуры и рухнул сверху. Женщина всё ещё брыкалась, но грудь её становилась всё туже и соски упирались в его тело, словно два камешка – горячая! Он задрал её расшитую рубашку, нащупал курчавый волос меж ног – а там уже словно мёдом намазано.

Он оседлал Хродехильду, и никак не мог найти вздёржку на штанах. Наконец, ему удалось развязать узел – к той поре невеста уже обмякла и податливо впустила его. Только вцепилась пальцами в плечи. А, когда он вошёл в неё, выгнулась, словно кошка.

И не вскрикнула – только вздохнула.

Фритигерна теперь мало тревожило прошлое его жены.

Она сладка и горяча, с ней хорошо. И ей тоже он был приятен – сперва она не хотела выказывать своё удовольствие, только дышала часто, а потом не смогла сдержаться и застонала счастливо. Испугалась – вдруг это прогневает мужа, прикусила губу. Но вскоре выдержка изменила ей, и, уже не сдерживалась, она стонала и вскрикивала. И тем ещё больше распаляла Фритиерна. Кто же из мужей будет сетовать, что ему досталась такая женщина?

И когда Фритигерн с довольным выдохом откатился в сторону, то смог сказать только:

– Ты не бойся. Я тебя не обижу.

Хродехильда молчала, часто дыша.

– И другим в обиду не дам…

Она села, но продолжала молчать.

– Даже дед тебя не обидит.

Фритигерн тоже сел, стянул с ее головы съехавший набок плат, пригладил растрепавшиеся волосы.

– Ты мне не веришь? Боишься?

Она смущённо улыбнулась и по–детски помотала головой. С трудом сглотнула и пробормотала:

– Я… Я тоже… Правда… Я не буду…

Фритигерн испугался, что она сейчас заплачет, и торопливо спросил:

– Есть хочу. Ты куда еду кинула?

Хродехильда охнула и суетливо принялась шарить в полумраке, отыскивая поданный свекровью узел с курицей и хлебом.

* * *

1469 год от основания Мароны. Торговый остров.

– Ты хоть понимаешь, что я сказал? – с отчаянием спрашивает Басиан.

– Понимаю, купец. Ты сказал слова, которые стоят не одного мешка пушнины. А может, и большего. Я скажу риху Витегесу – он наградит тебя.

Мальчишка… Да, разумеется, за этот год он стал солиднее. Держится степенно, говорит медленнее, меньше машет руками при разговоре и не всякому помыслу даёт отразиться на лице. Вроде бы даже выше ростом сделался и в плечах раздался. Усы вовсю растут, и бородка пробилась. Лицо отвердело. Но рассуждает всё равно как мальчишка. И глаза, глаза... – того самого юнца, который, узнав, что Басиан везёт его к хакам, начал радостно визжать и скакать по двору. Ему говорят – смерть за плечами стоит. А он… Только улыбается и отвечает, подражая зрелым мужам, что эти слова стоят не одного мешка пушнины!

Басиан в отчаянии вскакивает и всплёскивает руками.

– Атанарих, разве я говорю о награде для себя?

– Что же, можем и не платить, – смеётся Атанарих. – Хотя твои слова стоят больше, чем все привезённые тобою мечи.

Купец возводит глаза горе, призывая Солюса вложить в эту голову хоть капельку разумения и осторожности. Потом начинает втолковывать, как дитяте малому:

– Атанарих! Хаки собрались под рукой Амшун. Ты понимаешь, сколько теперь их под единым началом? Все хоттын!

Атанарих шевелит губами, загибая пальцы. Потом говорит:

– В степи не менее полутора десятков родов и восемь больших хоттын. Я полагаю, легиона три, а то и все четыре*.

– Вот! А вас сколько будет, даже если со всех хеймов соберутся мужи, способные биться?! Наберется ли в твоей хардусе хотя бы пол–легиона? – продолжает купец. Атанарих с сомнением пожимает плечами – здешние пахари не чета вилланам Крексии, но неповоротливы, будут сидеть по хеймам.

– Покуда они пошли на Ласию. Наберут там эсира, прилипнут к ним те, кто не захотел быть разграбленным. Разбухнет орда Амшун, словно река по весне!

– Зачем ты тратишь слова? – усмехается Атанарих, и глаза его блестят возбуждённо. Басиан никак не может уразуметь: неужели варвар настолько глуп, что не понимает? Нет, понимает всё, и готов встретить смерть как желанную невесту.

– Ты бы видел, что они сотворили с побережьем! Небо черно от пожарищ, земля – от воронов, пожирающих трупы! Не в ту весну, так в другую они повернут в ваши проклятые Солюсом леса!