Глава 7

1470 год от основания Мароны. Зубров хейм.

Новость, которую привёз Фритигерн в хейм, взбудоражила всех. Он, обычно такой сдержанный и степенный, сообщил её раньше, чем причалил лодку к берегу.

– У хаков – падёж! Слышите?! Па–дёж! У хаков падёж!– кричал он, как мальчишка. Изувеченное шрамом лицо было перекошено радостью и оттого выглядело свирепым и страшным. Дети, игравшие на берегу, сперва испугались, увидев одинокого гонца в лодке. Потом разобрали, что это дядя Фритигерн, и кричит он от радости, и сами завизжали и запрыгали, как дикие. А Галафред, подскакивая на бегу и пронзительно визжа, понёс новость в хейм.

– И–и–и! Падёж! У хаков – падёж!!!

– Уа–а–а–айи–и–и! – эхо подхватывало звонкий мальчишеский голосок, разносило благую весть по лесу. На вопли ребёнка из дома выскочила сначала мать его, Кунигунда, вдова Эвриха, потом другие женщины. Разобравшись, в чём дело, они тоже крик подняли. Рекаред заворчал, но был рад. Велел послать за Гелимером, что пахал на ближней деляне. А тот и сам крики услышал, бросил всё и, перехватив половчее копьё, кинулся к селению.

На берегу вокруг Фритигерна уже все топтались, обнимали, веселились. Гелимер, забыв о том, что он взрослый муж и отец, припустил вприпрыжку с откоса. Навстречу ему кинулся Галафред:

– Дядя, у хаков – падёж!

Тот охнул, бросил копьё, протиснулся, растолкав баб и ребятишек, к двоюродному брату. Фритигерн сгрёб его в объятия, затискал, затормошил:

– Братец! Не зря, не зря всё было!

– Не зря было всё… – отозвался Гелимер, обнимая воина. Потом отстранился, поискал глазами Берту. Та, стоя в толпе баб и детей, тоже смеялась и кричала вместе со всеми, запрокинув к небу мокрое от слёз лицо. Глаза у неё были слепые.

А потом вдруг рухнула на песок прибережья, и заголосила надрывно:

– Атанарих, муж мой! Велика была твоя удача! Но что делать мне? Оставил ты меня одну! Ушёл на ложе Аирбе! Ты не видишь, какую радость принёс людям! Не радуешься вместе с нами! Не знаешь, что у тебя родился сын, Атанарих! Не можешь обнять свою жену!

От надрывного воя все затихли. Потом Ульрика бросилась к Берте, обняла её, залопотала что–то утешающее. Берта закусила руку, чтобы замолкнуть. Потом справилась, извиняюще забормотала:

– Да что же это я? Не хотела… Простите… Я не хотела!

И бросилась от берега, зажимая рот. Гелимер виновато потупился, зачем–то пояснил:

– Впервые плачет, как привёз…

Или сам удивился крику Берты?

Когда он прибыл на похороны Атанариха, Берта поразила его своей твёрдостью. Стояла у костра, в белом вдовьем одеянии, осунувшаяся, суровая. Не рыдала, даже стона не проронила. Мужи плакали, а она – словно кремень. Многие тогда хвалили её. Хотя – потом уже, узнав, что Берта была в тягости, – Гелимер подумал: разумности тут меньше, чем кажется. Не стоило брюхатой жене на похороны ходить. Нет, пошла. (Впрочем, удача Атанариха велика, на всех её хватало. Отходила положенный срок, и разродилась благополучно, ребёночек здоровый и сама быстро поднялась.)

Но, едва они отчалили от хардусы, Берта сказала:

– Как бы не дитя – пошла бы за ним на костёр следом.

И, закрыв лицо руками, заплакала – горько, безутешно. Гелимер смолчал, хотя полагал, что идти за покойником – глупость несусветная. Оно понятно – то старый обычай. Для старухи, что не хочет быть роду в тягость – святое дело, она своё отжила. А молодой женщине с чего бы умирать?

Да и было бы по кому убиваться. Нет, разумеется, не ему, Гелимеру, говорить плохое про Атанариха Венделла. Если уж на то пошло, Венделл его своей головой выкупил, а потом и всех – за чужой народ на смерть пошёл. Добрый был – чего не отнять, того не отнять. Ради других себя не жалел.

Но пустой, словно цветок без завязи. Дальше сегодняшнего дня не глядел, и глядеть не хотел. Ладно хоть догадался напоследок жениться на своей Фридиберте. Всё честь по чести, даже пир сладили – накануне того дня, как его в жертву принесли. Дар ей вручил – украшений золотых, покупных тканей. Ещё ожерелье золотое, что ему подарил рих Нарвенны, золотой шлем, свой меч и прочее оружие – чтобы сыну отдала. Даже если бы без дара взял её в жёны – и то доброе дело сделал: лейхте из хардусы честь возвратил. Вдова героя – завидная невеста, кого угодно себе в мужья найдёт. Тем более, такая работница! Все в хардусе её хвалили – и мужи, и жёны. А она на костёр идти вздумала. Ну да пусть плачет! Известно: муж заплачет – и тому легче станет, что уж о жёнах говорить? Может, дурь выплачет.

Плыли долго, а Берта всё рыдала и рыдала. И на ночь пристали к берегу – всё не унялась! Слушая её, и Гелимер раздумался…

Сперва – зло. Замучала Берта его своим воем. Было бы по ком такой жене убиваться? Разве такой, как Атанарих, может быть хорошим мужем? Щедрым – да, любил разбрасывать то, что в руки пришло. Ласковым – разумеется, потому что добр был и скор на подмогу и жалость. Друзьям верен был. А к роду, к семье не привязан.

А потом – сам едва не разрыдался. Молодой он был, Атанарих Венделл. И такой добрый и весёлый парень. Жить бы да жить ему! Глядишь, с годами нажил бы ума, и, пожалуй, дельный бы из него муж получился. А теперь уже ничего не поправишь.

И Гелимер сам заплакал.

Берта подошла к нему, он обхватил её лапищами, и так, обнявшись, словно брат с сестрой, они плакали. Потом Гелимер попытался её утешить:

– Оставь, Фридиберта. Тебе теперь не о том Атанарихе думать надо, а о другом, что под сердцем носишь.

– Полагаешь, Атанарих будет? – попыталась улыбнуться она.

– Атанарих, как иначе?

А ведь о том, что Берта с начинкой, Гелимер узнал не от неё. От Гуннель–гюды.

– Берта, а Атанарих, когда Фритигерна за мной посылал, знал, что ты дитя ждёшь?

Она, не переставая плакать, покачала головой.

– Я ему только после свадьбы сказала… перед смертью.

– А что раньше–то? – искренне удивился Гелимер, и даже подумал с сомнением: а верно ли, что от Венделла тот ребенок? Хотя Гуннель клялась и божилась, что с той поры, как Берта с Атанарихом снюхалась, ни с кем она больше не зналась, так что, раз понесла – то от Венделла, больше не от кого.

– Боялась, бросит он меня, – всхлипнула Берта и снова залилась горькими слезами, выдохнув промеж всхлипов… – Баба, она ведь как? Понесёт – пока приведёт дитя, пока кормит… Скольких жён у нас так вот в хардусе бросали?

Всё всхлипывая, Берта сготовила ужин. Ела мало, и всё слёзы смахивала. И ночью плакала. Но встала до свету и сготовила завтрак. Он попробовал её утешить, но махнул рукой – ей одной, кажется, легче было.

Когда привёз Берту в хейм, дед, помнится, глянув на её распухшее лицо и искусанные дочерна губы, проворчал:

– И что, будет Венделлова вдова на лежанке валяться да слёзы лить?

– Не будет, – отрезал Гелимер.

И правда – не стала. С первого дня за работу принялась. И плакать прекратила – будто ножом отрезала. Со стариком Рекаредом быстро поладила. И с жёнами подружилась. Даже с заносчивой Хродехильдой как–то сладилась. Никто не злословил, когда Гелимер весной из своей доли её подкармливал и тяжёлую работу делать не давал. Так, посмеивались, что он за Бертой ходит, словно за стельной коровой. Да ещё шептались, что Гелимер, как у Берты постель после первого мужа простынет, возьмёт её во вторые жёны. Гелимер про это уже думал. Он бы не прочь. Не отпускать же такую работницу из хейма? Не захочет за Гелимера – за любого другого сородича пусть бы шла. Но, по всему видно, Берта не хотела другого мужа. Хотя… ведь года ещё не минуло. Год будет, когда на берёзах листья пожелтеют, а сейчас ещё лето…

– Она сына родила? – спросил, кивнув вслед убежавшей Берте, Фритигерн.

– Сына. Атанарихом назвали. И твоя Хродехильда родила – Теодорихом назвали. Год урожайный. Еще Нандила Эврихова рожала, да вот не сберегла, ушёл по весне… Жалко, так хотела сохранить память о муже. Теперь вот завидует Эберлинде Волчице, что мы прошлое лето приняли. Она тоже девочку привела, и говорит, от Эвриха.

– А Ульрика?

– Не каждый год, – скривился Гелимер и добавил, явно бодрясь. – И так приплод большой, сохранить бы.

Фритигерн подумал, что, верно, гелимерова жена либо скинула, либо умер ребёнок, и оттого брат так морщится. Осклабился, переводя разговор: