– Если бы дед вместе со мной успел Теодеберта женить, глядишь, и он отцом бы стал?

– Не успел. Теодеберт всё хардусой вашей бредит, испортил сватовство… – серьёзно ответил Гелимер. – Ну, глядишь, теперь женит.

– А что, сватает кого? – Фритигерн только головой качал, дивясь дедовой хватке.

– У Росомах Иделинда–вдова, ещё не старуха. Да и Кривая Пальдвара Медведица будет рада любому жениху, – серьёзно ответил Гелимер.

– На месте Теодеберта я бы на Иделинду согласился, хоть она ему почитай в матери годится, а всё же не уродка. По молодости красива была.

– Вот и присоветуй.

– Ох, братец! Да ты, никак, с дедом в один голос поёшь.

– А с кем мне петь в голос? С тобой что ли? – усмехнулся Гелимер.

–...Бездельником, – скрипуче и ворчливо, передразнивая деда, закончил Фритигерн. Оба засмеялись. К ним присоединились мальчишки, вертевшиеся вокруг взрослых.

– Вот ещё, – строго глянул на них Гелимер. – Будете мне над прадедом смеяться, захребетники!

Подростки враз примолкли и, когда они двинулись в хейм, от взрослых поотстали. Видно, Гелимера уже побаивались не хуже деда.

– Матереешь, – покачал головой Фритигерн. – Неужто дед сломил–таки упрямство наследников?

Гелимер развел руками:

– Дядя совсем расхворался, отступился. А остальные меня немногим старше, их дед прижал. А боязно, коли Рекаред уйдёт. Я и вполовину его не стою.

– Ну, он–то так не думает, – возразил Фритигерн.

Они уже добрались до заплота вокруг хейма, когда навстречу им показался дед. Он совсем высох. Палка ему теперь требовалась не только для важности. Но глаза по–прежнему были ясные, жёсткие. И говорил властно и уверенно. Фритигерн хотел ему всё по порядку рассказать, а тот ответил:

– Успеете. Пойдём в дом, что на дворе–то кричать?

Глянул на старшую сноху, Идисбургу, да на Берту, уже успокоившуюся, и стоящую скромно поодаль. Мол, вы можете идти с нами. Потом повернулся и зашагал в дом. Оба внука и две женщины пошли за ним. Дед пригласил мужчин сесть за стол, женщины остались стоять в стороне. Рекаред, только усевшись и дождавшись, когда гости тоже усядутся, спросил:

– Что за мор? Откуда узнал?

– Верные вести пришли, – солидно ответил Фритигерн. – У Витегеса есть верные люди, из купцов, которые доносят ему вести. Так что, не слухи это. Аирбе на хаков беду наслала. Ну и сам суди – лето уже через серёдку перевалило, а ни одного набега!

Дед и Гелимер кивнули – так слаженно, будто не двое, а один человек были. Мол, продолжай.

– Ну, как вы знаете, Амшун в то лето вокруг себя много хоттын собрала: кого подарками, кого угрозой приманила. И по осени её на общем сборище хаки подняли на белом войлоке. Чтобы не упустить свою удачу, пошла она набегом на полуденные земли: пограбила и на берегу моря, и на восход солнца немало; набрала золота. Но там и настиг её гнев Аирбе. Взрослым лошадям легче – хоть и в горячке, и гноем чихают, но бывало – выправляются. А молодняк выкосило весь подчистую. Говорят – зарежут такого, а у него всё внутри в язвах! Ну, на восходе да на полудне тоже не трусы живут – сильно поубавили силы у Амшун, и бежали хаки назад в степи в самую зиму. А зима, сам знаешь, какая снежная в этот год была. Лошадям беда, а хакам и того хуже… Вот какова удача была у Венделла! Умилостивил Аирбе, и та врагов извела разве что не под корень!

Говорил Фритигерн с таким видом, что было ясно – повторял бы и повторял.

– Да, велика была удача Венделла, – согласился Рекаред. – Верно, нравом он был приветлив и умел тронуть чужое сердце. Умолил Матерь…

И дед посмотрел на Гелимера, победно щеря в улыбке почти голые дёсны.

Гелимер рассеянно кивнул: выслушивая о бедах хаков, он вдруг подумал, что зараза, пожалуй, может дойти и до фрейсских земель. А коли беда случится, скоро ли хозяйство оправится? Вспоминал, не было ли тревожных знаков заразы у его лошадей, и в соседнем хейме. Дед перехватил его взгляд, и, кажется, понял, о чём внук думает.

А Фритигерн всё радовался:

– Много времени пройдёт, пока кобылы снова на ноги поднимутся. И решать свою беду хаки будут не сообща, а начнут грызться из–за табунов…

– Ваши–то кони гноем не чихают? – спросил Рекаред. Фритигерн сперва не понял, потом мотнул головой: нет, не видели.

Гелимер и Рекаред переглянулись и кивнули одобрительно.

– Большой удачи человек был Атанарих Венделл, – заметил старик. – Может, хватит её и на то, чтобы зараза только хаков била. Ну а покуда нет беды... Не грех и пир ради такого устроить!

И не утерпел, заглянул внуку в глаза.

– Ты, конечно, не в советниках Витегеса, а всё же… Слыхал чего? Верно, в этот год не будете вы из хеймов новых людей брать? А то…

Ясное дело, что. Теодеберта не уберёг, а в хейме ещё трое в возраст входят.

– Про то рих сказал, – сразу посерьёзнел Фритигерн, – Что этот год не будет никого брать. Если только кто по своему желанию уйдёт из хеймов в хардусу. А там посмотрим.

Рекаред прищурился, хмыкнул одобрительно. Повернулся к Берте, молвил ласково:

– Ступай, дочка, распорядись, пусть к пиру готовятся. Великая радость у нас.

Та поклонилась и выскользнула из дома.

– Хорошая баба, скажу, Фритигерн. Не чета твоей Хродехильде. Та норовиста, поперечна. Узду на неё надеть некому, муж в отлучке, она чуть что, твоим именем прикрывается. Зря ты ей острастки не дал прошлый год. Да и скучно ей без тебя. Ты бы, если тихо станет, годик в хейме пожил. Так мужей тут не хватает! Делянки вот надо новые под пашни чертить, рощу, что вскоре после рождения Теодеберта чертили, корчевать. Лядину у Сладкого ручья пахать! А?

Фритигерн нахмурился, проворчал:

– Хардусу оставлять нельзя, может, с голодухи какая хоттын и попытается на полночь пойти. А с Хродехильдой я поговорю.

Рекаред недовольно покачал головой.

– Все вы, из хардусы, как порченные.

После разгульных пиров в хардусе Берту чинные застолья жителей хейма вовсе не утомляли. Разве что о детях беспокоилась. Их, всех троих – её Атанариха, фритигернова Теодориха и Гелимерова топотыжку Одальзинда унесли в землянку и приставили к ним Гильдегарду. А та сама ещё девчонка, не ровен час, заиграется. За одним Одальзиндом нужен глаз да глаз, такой непоседа стал. Так что, как только пирующие угомонились, она с радостью убежала.

Детишки спали, а в землянке было душно. Ночь стояла тёплая. Закутав маленького Атанариха в шерстяной плат (малыш и не думал просыпаться), она вынесла его во двор. Светила луна. Берта села на завалинку, приоткрыла личико сына. Ей нравилось смотреть на него и находить всё новые и новые признаки сходства с отцом. А чем больше времени шло, тем больше виделось общего и в светлых волосиках, и в разрезе глаз, и даже пухлых губёнках. У того, первого Атанариха, тоже рот не успел отвердеть, и в лице было столько мальчишеского!

Берта любовалась сыном, и мысли её, перескакивая с одного на другое, постепенно убрели далеко от Зубрового хейма. Надо же, без малого год прошёл с того времени, как Атанариху этот купец, Басиан, на Торговом острове сказал, что Амшун собираются на белом войлоке поднять и возгласить хоттын всех хаков! Может, надеялся, что Венделл с ним уедет, в родительский дом? Плохо же он Атанариха знал.

После этого только и разговору было, что хаки пойдут всей силой на полуночные земли. Не то, что фрейсы, иннауксы – и те встревожились. Мортенсы и вовсе стали фрейсам посылать своих людей, чтобы союз заключить. Мол, хаки сперва вас пожрут, а потом нас.

Совета у риха Витегеса тогда многие со страхом ждали. Берта тоже тревожилась, но и во сне ей присниться не могло, что так всё сложится.

Даже когда все вокруг стали шушукаться про Большую жертву Аирбе – и то сердечко не дрогнуло. Решила: из полусотни, почитай, мужей обязательно, что ли, её Атанариха выберет богиня? А ещё говорят, сердце беременной жены – вещее.

В старину, рассказывали, каждый год грозную богиню улещали. Потом стали реже, раз в семь лет. Малую жертву – свинью или овцу – понятно, каждый год, а вот большую… Ну, а если беда какая – засуха или потоп, или мор нападает – тут уж не до торга с Матерью. Тут на смерть, как в старину, должен пойти свободный муж, чтобы разделить ложе с богиней. Последний раз такое было, когда Берта ещё не родилась. Она про ту великую жертву только от бабки слышала.