Все говорили, что Аутари Хворый хочет пойти к богине. Его жалели, но никто не перечил. Одна лишь гюда Гуннель решила Аирбе спросить – можно ли без жребия к ней послать человека? Аирбе ответила, что хочет по жребию…

Но Аутари тогда лишь улыбнулся загадочно.

В тот день мужи по–особому к риху собирались – словно не на совет, а на решающий поединок. Лучшие одежды достали, выбирали перстни, сравнивая, чтобы схожих не было. То и дело Атанариха звали, и он по золотым перстням царапал слова – как он говорил – имена воинов, ближних советников риха.

И Атанарих на тот совет шёл. Хотя ему Аларих Куница сказал:

– Ты не нашего народа сын. Не ходи, то дело фрейское.

Атанарих обиделся, заспорил. А тут еще Видимер из соседнего дома пришёл и то же самое сказал. Атанариха аж затрясло. Вспыхнул, бросился к своему мешку. С яростью содрал с себя рубаху из тонкой крашеной шерсти и золотое крекское ожерелье. Вытащил чёрную, сшитую Бертой рубаху, и ожерелье из когтей, зубов и хакийских пальцев.

– Я вашему риху клятву дал, – кричал, – Значит, я фрейс!

Мужи махнули рукой – хорошо, Венделл, ты фрейс, пусть будет по–твоему. Эх, как потом Куница сокрушался, что не настоял на своём. Но кто бы мог подумать, что среди пяти дюжин перстней Аирбе выберет именно Атанариха перстень?

Сейчас, покачивая младшего Атанариха, Берта вдруг отчетливо вспомнила.

С совета её любимый вернулся, словно пьяный. Берта сразу почуяла беду, едва увидела его неровный румянец и шалый взгляд, услышала его смех. Он вегда такой был перед боем, перед опасной охотой… Хотела спросить у него, да тот вцепился во Фритигерна, и оба убежали куда–то. А Видимер и Куница, что тоже на совете были, наоборот, мрачнее тучи пришли. И как пришли, велели принести крекского вина. Сидели, молча пили. Никогда ещё и никто в хардусе не видел, чтобы Видимер Сокол напивался допьяна…

К Берте Гуннель пришла. Вывела её на двор. Велела на дёрновую приступку сесть, сказала сухо, не отрывая глаз от земли:

– Не гневи Великую Матерь своими попрёками. Она Атанариха захотела…

Берта услышала это – и не умерла. Не рухнула без чувств. Даже слезами не разразилась. И богиню своими упрёками не прогневила. Только руку на живот положила и сказала медленно:

– Я и так поняла… Что же… с богами не спорят…

Гуннель положила ей руку на живот, и молчала. Так они сидели, и Берта слышала только грохот крови в ушах.

– Он ведь у тебя с весны? – спросила, наконец, Гуннель.

– В тот день, когда Волчий хейм разорили… впервые было.

Гуннель начала загибать пальцы, потом подытожила.

– В голодную пору родится. Плохо. Венделл знает?

– Может, догадывается. Я не говорила. Пожалуй, теперь и не узнает, к чему это теперь?

Поднялась Берта, придерживая живот. Гуннель её не останавливала, и Берта побрела прочь – из хардусы. Хотела к реке уйти, но если идти по улице, то каждый остановит, жалеть станет. И она свернула к тем воротам, что были повёрнуты на полуденную сторону. Уже почти перед ними подумала, что ворота могут быть затворены. Но они были открыты, и никто не окликнул её. Она вышла и без цели побрела вдоль рва, в ту сторону, что вела прочь от обрыва к Вонючке.

Скорчившегося на валу человека она заметила не сразу – там у частокола уже вовсю разрослась трава – давно никто не вытаптывал.

Аутари, натянув на голову крашеный плащ, лежал неподвижно. И Берта сперва тупо уставилась на его костлявые руки, на усаженные пестнями пальцы – три перстня на правой руке и четыре на левой.

До неё не сразу дошло, что Аутари на совете пытался схитрить. Все бросали по одному жребью, а он – семь. Но Аирбе нужен был молодой и ласковый, а не калека с повреждённой спиной.

Берта коснулась рукой его плеча. Он вздрогнул, как от ожога, поднялся и увидел её. Некоторое время смотрел, втягивая воздух сквозь сжатые зубы. А когда она хотела ему что–то сказать, закрыл лицо своими длиннопалыми, унизанными перстнями руками, и разрыдался в голос. Никто в хардусе не мог вспомнить, чтобы Аутари плакал, да ещё навзрыд.

А Берта не смогла заплакать – ни тогда, ни потом, когда Атанарих её отыскал и затараторил с порога:

– Ищу тебя, ищу. Куда ты делась? Мне надо сказать тебе…

– Я знаю. Аирбе захотела тебя, – голос Берты не дрогнул.

Он замер, растерянно глядя на подружку. Было ясно, что он и удивлён, и рад, что Берта уже знает и не плачет.

– Это великая честь, Берта, – сказал он, сжимая её руки.

– С богами не спорят, – эхом отозвалась она. – Я знаю, Аутари хитрил, вместо одного жребия бросил семь…

– Тебе уже рассказали?

– Да об этом только и говорят, – соврала она.

Венделл обнял её за плечи, притянул к себе и прошептал:

– Ну и ладно, что ты всё знаешь. Фритигерн отправится в Зубровый хейм. Он привезёт Гелимера. Я возьму тебя в жёны, Берта. У нас есть ещё четыре дня. Устроим пир, я при всех назову тебя женой. Тогда, как выйдешь за меня замуж, никто не сможет упрекнуть тебя, что ты лейхта… Гелимер увезет тебя из хардусы, примет в свою семью, в род Зубров. Я так решил…

Берта подумала было, что он догадывался о ребёнке. Живот, правда, ещё не сильно вырос, но всё лето Атанарих увивался вокруг неё, как пчела вокруг цветка, и был особенно ласков. Даже думалось: потому не говорит о ребёнке, что хочет её признания дождаться?

– Почему ты так решил? – спросила она.

– Ну, хардуса – не то место, где живёт честная женщина, – он снова засмеялся, Берта поняла – парню вовсе не весело. Это он, скрывая свой страх, тараторил, как сорока – про то, что Гелимер будет ей вместо брата и защитит от упрёков и насмешек, и что ей будет хорошо в хейме. Он говорил и звонко смеялся, не давая ей даже слова вставить.

Берта боялась, что расплачется. Но слёз не было. Она смогла прижаться к его груди и сказать, притворяясь обрадованной:

– Спасибо тебе, мой муж и господин.

Вышло плохо, но Атанарих хотел быть обманутым. Услышав её голос, обрадовался – на сей раз без притворства:

– Славная ты, Берта. А я уж думал, что сейчас начнутся крики и причитания.

Он чмокнул её в губы и добавил:

– Не надо. Мы ведь воины. Живём со смертью рядом.

Губы его дёрнулись, но он совладал с собой и продолжил твёрдо:

– Умирать не страшно, коли знаешь, за что.

Только глаза были, как у больного – неподвижные, и не вязались с весёлой улыбкой и звонким, мальчишеским голосом.

И Берта нашла те слова, которых он ждал:

– Великое дело – умереть за людей… И великая честь быть женой такого человека.

– Может ли воин желать иной судьбы? – в очередной раз попытался убедить себя Венделл и затараторил о том, что нужно сделать для свадебного пира. Берта улыбалась, кивала, слушая его деловитые, смешные рассуждения.

А сама думала, что девушки обычно проводят последние дни перед свадьбой за шитьём. Жениху полагается на свадьбе быть в рубашке, сшитой и вышитой с думой о нём. А пока девушку не просватают – откуда ей знать, кто жених? Впрочем, у Атанариха есть такая рубашка. Она и сейчас на нём.

Шить, правда, пришлось много – и Берте, и её подружкам. Только не такую одежду, которая женихам делается, другую.

Покойникам одежду готовят после смерти. Из белёного холста – и штаны, и рубаху. Времени на шитьё немного, потому не сшивают, как принято, а смётывают на живую нитку, стараясь, чтобы даже ненароком не шить к себе иголкой. У Берты три дня было, потому для Атанариха одежду она сама приготовила, никому не доверила. А вот её рубаху – такую же белую, белой нитью вышитую – ту уже подружки делали.

За шитьём сидели в молчании, без песен, без обычной бабьей болтовни. Разве только когда Атанарих к ним наведывался, тогда начинали смеяться, петь, будто готовились к свадьбе.

Берта прикрыла глаза, вспоминая улыбчивое мальчишеское лицо Атанариха – щёки, покрытые пушком, светлые усики над пухлой верхней губой и ярко–голубые глаза. Все говорили, что Атанарих держится твёрдо, спокоен и весел. Берта бы так не сказала. Не весёлый он был в эти дни – шалый.

Той, самой последней ночью в его жизни, и той первой ночью, в которую она могла, не греша против правды, назваться его женой, они оба не могли уснуть. Чтобы не мешать прочим, ушли в клеть, где хранились мешки с зерном, настелили сена и на нём лежали. Как полагается жениху и невесте, на пиру они ничего не ели и не пили, и им дали с собой жареного мяса. Берте кусок в горло не шёл, но она ела – лишь бы Атанарих не смущался. Ему завтрашний обряд охотки поесть не отбил. Уписывал за обе щеки.