Потом властно повалил Берту на солому, запустил руку под рубаху. Огладил живот и хмыкнул:

– А ты, я гляжу, в последнее время сильно растолстела.

– Жить стало спокойнее, – не без насмешки отозвалась она, убедившись, что он не понимает, с чего бы это?

– Не страшись. Гелимер – он надежный, как кремень… Если бы он, как постель остынет, захотел тебя в жёны взять – вовсе хорошо бы было. Но он обещал о тебе заботиться, как о сестре, доколе ты сама свою судьбу не решишь.

И, как обычно, не особо тратя время на нежности, перешёл к делу. Берте стоило особого труда вести себя так, будто это была самая обычная ночь, и впереди ещё невесть сколько таких же. Венделл был суетливее, чем обычно.

А потом он вдруг сказал:

– Вот бы знать, что я обрюхатил тебя в эту ночь. Тогда я бы совсем спокойно ушёл.

Берта не выдержала, расхохоталась:

– Какой ты ещё щенок, Атанарих. Сам же сказал, брюхо у меня растёт.

Венделл сел, она увидела, как напряженно поблескивают в темноте его глаза. Даже испугалась, что растревожила его сердце, и теперь он не сможет так легко уйти, как хотел раньше.

Но он только счастливо вздохнул, обнял её и снова повалил на сено.

– Теперь мне вовсе не страшно…Ты родишь сына, нового Атанариха, и он продолжит мой род.

И снова навалился на Берту, его отвердевший кол чувствительно упёрся ей в пах.

«Ему бы не одну меня сюда, – подумала Берта. – Глядишь, напоследок бы ещё кого–нибудь обрюхатил».

Атанарих, понятно, и помыслить не мог, что Берта родит девочку. И сама она почему–то всегда думала о сыне… Но вдруг выйдет так, что будет дочка?

И вдруг подумалось: лучше бы дочка. Тогда она точно не будет воителем.

А потом Атанарих всё же заснул – почти как щенок Силубр, который только что играл и ласкался, а потом внезапно упал на бок и уснул, откинув толстые лапки.

Хлопнула дверь в доме. Вышел кто–то из мужчин, шаги нетвёрдые, тяжёлые, дышит шумно. Молодой и, пожалуй, не Гелимер. Должно быть Фритигерн. Точно, он. Заметил Берту, подошёл, сел рядом. Заглянул в одеяло, не без интереса разглядывая мордашку ребенка.

– Похож…

Почему–то Берте было неприятно это слышать от Фритигерна. Повела плечами, ответила подчёркнуто–равнодушно.

– Детские лица меняются. Но да, волосы и цвет глаз – его.

Фритигерн некоторое время молчал, тяжело дыша. Видно, хотел поговорить, да не знал, как разговор завести. Потом, наконец, спросил:

– Ты часто его вспоминаешь?

– Вспоминаю. Пожалуй, только о нём и вспоминаю. У меня в жизни было не так много хорошего, о чём я хотела бы вспоминать, – отозвалась она.

Фритигерн кивнул.

– Да, он был очень добрый и честный малый. Покуда я не узнал о гневе Аирбе – я всё во сне его видел. Не скажу, что это доставляло мне много радости. Надеюсь, теперь он не будет приходить так часто.

Берта ощутила что–то вроде ревности. Наяву она вспоминала об Атанарихе часто, каждый день. А во сне он к ней не приходил. Вот к другу наведывался, а к ней – нет.

– И что же ты видел? – не утерпев, спросила она и поморщилась: в голосе слышалось ревнивое недовольство.

– Разное. Чаще – само жертвоприношение.

Фритигерн замолчал, снова засопел, гоняя желваки на скулах. Берта вздохнула:

– Мало радости видеть это…

Сама она помнила это утро так отчетливо, будто не минул с той поры почти год.

В тот день Берта проснулась рано. Атанарих спал, крепко и безмятежно. Поспешно облачившись во вдовье одеяние, она выскользнула из клети. Солнце уже вставало, и следовало торопиться. Натаскать воды, натопить баню – Атанариху надлежало вымыться и облачиться в чистые, ни разу не надетые одежды. День обещал быть солнечным, хотя с утра было зябко и туманно. И очень тихо. После свадебного пира в хардусе все спали. Только старая гюда Матасунта, которую привезли из Бобрового хейма, потому что она знала все обряды и песнопения, поднялась ещё раньше Берты. Гюда сидела на колоде и деловито оттачивала нож. Увидев молодую женщину, посмотрела на неё пристально, поднялась и, тяжело переваливаясь, пошла навстречу.

– Не забыла? Вода речная должна быть, не колодезная.

Берта кивнула.

– Я пойду, помогу тебе каменку истопить в бане.

Берта снова кивнула и молча направилась к воротам. Старуха от неё отстала.

Двое стражей–дозорных: Аутари и Готафрид, печально глядя на Берту, отворили перед ней ворота.

Всё помнилось...

И как скрипнули тяжёлые створки, и как жгла ноги холодная роса, и туман – густой настолько, что реки видно не было.

И как бормотала что–то под нос неразборчиво старая Матасунта, подкладывавшая в костёр голыши для того, чтобы согреть воды в ушате. Женщины молчали, занятые каждая своим делом.

Когда они вернулись в хардусу, люди уже поднялись. В том числе и Атанарих, который, присев на ту же самую колоду, где утром сидела старуха, беспечно болтал о чём–то с Аутари и Фритигерном. Рассказывал, верно, что–то забавное, а те двое смеялись. Берте было ясно – смех давался им нелегко. И только голос Атанариха звучал звонко, как колокольчик.

Будто не на смерть он собирался.

Будто была у него надежда вернуться живым.

Увидев Берту, Атанарих помахал ей рукой и легко поднялся.

– Ну что, пойдём? – в голосе его звучало нетерпение, выдававшее страх. Она кивнула, протянула ему руку, и они пошли из хардусы.

За спиной женщины завели протяжное, заунывное песнопение. Берта заметила, как дёрнулся краешек рта у Атанариха, но тут же он снова улыбнулся. Почувствовала, что он хочет ускорить шаги, но поспешность ему теперь не подобала. И Берте было ясно, что Атанариху тяжело сносить эту степенность. Лицо у него стало каменное, с неживой улыбкой. Она даже испугалась, что как только зайдут они в баню, мужество покинет Атанариха, и её – тоже.

Когда дверь бани захлопнулась за ними, Венделл остановился на пороге, возле самой каменки. У Берты всё сжалось внутри, и губы против воли запрыгали. Она опустила голову, боясь, что её слабодушие разрушит решимость Атанариха. Но того это лишь подстегнуло. Он обнял её за плечи, притянул к груди, коснулся губами макушки.

– Не плачь, жена.

И стал расстегивать фибулу на вороте своей праздничной рубахи. Никак не мог нащупать язычок застежки и сердито хмурил брови. Она спохватилась. Это ей надлежало раздеть обречённого в жертву и омыть, будто он уже не живой был, а бездыханное тело.

Стала развязывать тесёмки на рукавах рубахи, помогла ему стянуть её через голову. Потом разула. Он развязал вздёржку на штанах, и они упали вниз. Переступил, подошёл к лавке, на которой стоял деревянный ушат с разведённым щёлоком.

– На колени встань, – попросила Берта. Он усмехнулся и покорно опустился.

Волосы его, чисто вымытые накануне для иного обряда, были мягки и пушисты, но жертву полагалось обмыть, и Берта, зачерпнув ковшом разведенный щёлок, принялась лить его на волосы мужа, а потом споласкивать, доколе они не перестали скользить под пальцами. Потом, взяв травяную вехотку, она оттирала крепкое, юное тело, стараясь не думать о том, что ещё до захода солнца он, живой и такой красивый, погибнет.

– Знаешь, Берта, – вдруг заговорил он. – У нас в Нарвенне один крекс, Филоменом его звали, покушался на риха Аллобиха.

Берта вздрогнула от звука его голоса. Странно, он живой ещё, а она испугалась, будто покойник заговорил! Подняла глаза, недоумённо думая: к чему он это.

– И такова была его неудача, что стражи риха не только оборонили Аллобиха от смерти, но и захватили Филомена живым. Я тогда уже не дитя был, это года три назад случилось. Об этом много говорили. Его пытали, хотели дознаться – кто ещё вместе с ним умыслил против нашего риха… Но он говорил, что делал всё один. Заешь, он был чуть старше Фритигерна, этот крекс. Я время от времени видел его во дворце – он был благородного рода.

Берта продолжала омывать мужа, не проронив ни звука. Атанарих продолжал:

– Я помню, мы тогда все пошли смотреть на казнь. Его вывели из дворца риха и повели на главную рыночную площадь. Он был сильно избит и шёл с трудом, но сам. Он шёл и улыбался, даже когда толпа кричала ему проклятия. А когда ему хотели отрубить голову, он отстранил палача и сказал: «Мне не страшно умирать. Я хотел убить насильника, обесчестившего мою землю. Я жалею лишь об одном – что удача была не на моей стороне». И больше ничего не сказал, опустился на колени, и ему отрубили мечом голову.