Атанарих замолчал, собираясь с мыслями.

– Ты знаешь, я презираю крексов. Они – изнеженный и праздный народ. Но этот Филомен по духу был сродни венделлам и фрейсам. Когда я смотрел на казнь, я всё думал.., хватило бы мне духу умереть так же спокойно, как этот Филомен?

Берта сосредоточенно тёрла его плечи – так, что они покраснели.

– А ведь мне умирать много легче, правда?

Он, поднялся, осторожно взял её за подбородок и заставил взглянуть на себя. Берта принуждённо улыбнулась: оказывается, горе и страх проще всего скрывать за улыбкой.

– Тебе хватит сил, Атанарих, принять свою судьбу, – наконец, произнесла она. – Раз уж их хватило тому крексу.

Сглотнула и добавила:

– И мне хватит.

– Да, и тебе хватит, ты ведь фрейса, не крекса… – согласился он.

Больше они не проронили ни слова – ни пока она расчёсывала ему волосы и заплетала в две косички на висках, ни когда обряжала его в холщёвые одежды, которые в хеймах шьют для покойников.

Она всё ждала, что он поцелует её или скажет что–то на прощание. Но, видно, Атанариха больше заботили другие мысли. Взгляд у него был такой, будто он видел перед собой не жену, а того крекса, который смог умереть, как доблестный венделл. Едва Берта закончила обряжать мужа, он отстранил её и, расправив плечи, легко шагнул через невысокий порожек бани. Берта оставила всё, как было – другие приберут. Ей хотелось быть с Атанарихом до конца.

Около бани уже собрались все женщины – от девчонок, на которых доселе никто и внимания до того не обращал, до старух. Среди них одиноко стояли Фритигерн и Гелимер – единственные два мужа, которых допустили до жертвоприношения Аирбе. Хоть одинаково милует Мать всех живущих, а сродни ей всё же жёны. Их мольбу она скорее услышит, а мужи – они и есть мужи. Свой у них ум, неровен час, прогневают Великую Мать. Но и без них не проведёшь обряда. Жертву надо вздёрнуть вниз головой на перекладину, привязанную к двум берёзам. У мужей силы больше, потому двоих зовут на обряд.

Женщины окружили Атанариха и – не то случайно, а может, намеренно – оттеснили от него Берту. Старуха Матасунта взяла его за руку и повела за собой – туда, где ждали уже украшенные березовыми венками маленькая девочка лет пяти, девица на выданьи – её вместе с Матасунтой тоже из хейма привезли – ибо где же найдёшь в хардусе непорочную? От зрелых жён шла Грид. Матасунта говорила: "Берту бы на её место надо", но потом отступилась, как узнала, что та в тягости. Сказала: «Омоешь своего мужа, да можешь вообще в рощу не идти, сердце зря не надсаживать».

Эти трое двинулись первыми. За ними Матасунта с Атанарихом, чуть поодаль – словно псы побитые – Фритигерн с Гелимером, а далее уже все остальные. Старая Матасунта завела песнопение, и непорочная девица его подхватила. Хриплый голос бабки сливался со звонким и чистым пением внучки. В хардусе песнопение знали не все. Кунигунда и Гуннель подхватили, да ещё несколько жён. Берта слова хвалы знала и тоже пела, хотя пение и застревало у неё в горле:

Скажи мне, всеведущий,

К дому какому

Двинулись в путь мы?

Куда нас ведёт

Дорога далёкая?

В березник идём мы,

Стоит там жилище

Великой богини,

Жизнь всем дарующей.

Ответьте же, люди,

Как имя богини,

Как называют её

В мире подсолнечном?

Люди зовут

Аирбе – Землёю,

Муж её кличет

Неба женою,

Пряхи–Куннаны –

Хозяйкою судеб,

Пахари – Щедрой зовут

и Кормящей,

Охотники чествуют

Матерью Леса,

Мудрые люди –

Жизнь подающей,

Старцы зовут

Смерти владыкой,

Мёртвые Домом

ее называют,

Все, кто живут –

Аитеи – Матерь…

Часто возле хеймов в священных рощах стояли изображения Аирбе. Но близь хардусы капища не устроишь: хаки найдут – осквернят. Хорошо, что Мать любит березники, и потому довольно прийти в берёзовую рощу и там воззвать к Подательнице Жизни и Смерти. До березника было не так уж близко. Ближе всего – на пригорке возле Белого ручья, но покуда до него доберёшься, хвалу Аирбе раза четыре спеть успеешь. Пока шествовали через бор, где не было никакой травы, ещё терпимо, потом потянулись акация и шиповник, цеплявшиеся за одежду, а потом и вовсе папоротник, такой высокий, что скрывал идущих людей до пояса. Тут уже нарушили строгость, пустили вперёд Гелимера и Фритигерна. Те накануне тут побывали, дорогу знали, а по проторённой ими тропе идти было куда легче. Побратим Атанариха девчонку, что олицетворяла юную Аирбе, на руки взял – эта бы точно из сил выбилась. Два Зубра шли вперёд, пробивая дорогу, остальные за ними следовали. Однако шли и пели, никто, даже совсем малые, не отстали. Старуха тоже устала, но топала упрямо и руки Атанариха не выпустила.

А тот, юный, тонкий, прекрасный, был похож на весеннего бога. И ступал твёрдо, прямо, спокойно – будто не по земле и траве полегшей шёл, а по утоптанной тропинке. Берта не видела его лица, но была уверена – он улыбался. И слегка поводил головой: то поднимал её и смотрел в небо, любуясь его прозрачной синевой, то на пожухлую траву и летящие паутинки, которые ему так нравились. А когда в березник вошли – то невольно потянулся руками навстречу солнечным лучам, пробивавшимся сквозь пронзительно– жёлтые кроны, будто потрогать хотел, но потом спохватился и снова опустил руки, чтобы держаться чинно и с достоинством.

А так светло и радостно было в этой роще… Будто и создана она была для того, чтобы по весне приходили сюда парни и девицы и, собирая в туеса берёзовый сок – милость Аирбе, – миловались среди белых, чистых стволов. Они вышли к источнику. Там, возле него, меж двух старых берёз было привязано толстое бревно: Фритигерн и Гелимер накануне вырубили. А от перекладины тянулась до самой земли верёвка.

Трава вокруг была заметно примята и в ней белели свежие щепки.

Атанарих повернулся к людям.

Он действительно улыбался, и голос его звучал звонко и спокойно, когда он обращался к девочке, невесте, молодой жене и старухе, которые стояли подле него – к четырем ликам великой Богини.

– Великая мать! По доброй воле я иду к тебе посланцем. Мы, фрейсы, дети твои, молим тебя: излей свой гнев на кровожадных врагов наших, хаков. Пусть падут их кони и овцы, пусть умрут их воины, да не будет у них ни еды, ни питья. Пусть болезни подкосят хаков! Оборони своих детей от смерти, которую несут с собой ненасытные враги. И пролей свою милость на фрейсов: даруй им щедрый урожай и здоровье их скоту.

Сказав это, он кротко преклонил колени перед четырьмя женщинами.

– Я готов.

Берта всё надеялась, что он будет искать её в толпе, чтобы напоследок встретиться взглядом. Но юноша смотрел прямо перед собой, не думая уже ни о чём больше, кроме того, что предстоит совершить.

Снова запели мольбу к Аирбе, призывая на головы врагов всевозможные беды, которые только в силах послать Земля своим детям. Атанарих поднялся и развернулся спиной к толпе. Девушка обвязала его ноги концом верёвки, спускавшейся с перекладины. Фритигерн и Гелимер потянули, и Атанарих, упав, проскользил спиной по истоптанной траве. Взмыл в воздух, повиснув вниз головой. И – Берта отчетливо видела – улыбался, хотя лицо его наливалось кровью. В полной тишине – только листья берёз шелестели, да где–то далеко каркали вороны – старуха, выступив вперёд, приблизилась к Атанариху и коротким, уверенным движением резанула ножом по горлу. Тело юноши судорожно задёргалось и враз обмякло – не мучаясь, он потерял сознание.

Матасунта подставила под тело сделанную из капа чашу, и алая струя со звоном ударила в дно. Когда чаша наполнилась, она подняла её и первая отпила кровь.

Старая, грозная Аирбе готова была к мести.

Передала чашу Грид. Та через силу сделала несколько глотков и, рыдая, передала девушке, привезённой из хейма. Та была серьезна и сосредоточенна. Она не жалела о юной жертве – как и подобало матери–Земле, дарующей рождение и смерть. Выпила почти всё, оставив на дне лишь небольшой глоток для девочки, Гизеллы, дочери Витегеса и Яруны, которая стояла, завороженно глядя на истекающее кровью тело. Она, кажется, не совсем хорошо понимала, что происходит. И за что Атанариха, который никогда не жалел детям лакомства, а иной раз мастерил им игрушки, убивают. И когда ей поднесли чашу с кровью, она стала плакать и вырываться. Старуха ухватила её за плечи, и силой заставила выпить алую жидкость.