Отлично!

Официант бесшумно скрылся. Мистер Риттерайт, предвкушая трапезу, довольно улыбнулся, но тут же вздрогнул и достал из внутреннего кармана пиджака лекторские очки. Потом, полез в свой портфель и выудил папку с чертежами.

Здесь все, что нужно по высоте и ширине стен, оконных и дверных проемов, линии коммуникаций и проводки… Пожалуйста.

Папка перекочевала в руки Эммы и она напустив на себя не менее серьезное выражение, принялась рассматривать бумаги.

Окна выходят на север… Довольно темная комната, учитывая, что она на втором этаже и под окнами растут высокие деревья. Я бы не советовала отделку темными породами.

Юсеф недовольно насупился.

Я так понимаю, Вы приверженец классики и монохромное оформление также Вам не подойдет. А английский стиль — это уют и мрачность. Красный дуб утяжелит весь интерьер, — искренне посоветовала Эмма, но заметив, как этот чудесный человек не на шутку расстроен, поспешила сунуть в рот ему излюбленную пилюлю для всех клиентов. — Но, если Вы настаиваете и предпочитаете подобное оформление, я сделаю для Вас пару вариантов и для сравнения то, что считаю уместным, так сказать… Сочетание того, что Вам нравится и то, что сделает комнату, в которой Вы можете и отдохнуть и получить вдохновение и уединение.

Читаете мои мысли, Эмма.

Мистер Риттерайт просиял и остаток времени ожидания заказанных блюд они провели в уточнении деталей. Пока в их беседу не вмешались божественно вкусные равиолли.

Даже не смотря на всеобщий ажиотаж, в связи с подписанием договора с Мэдсеном, завал с заказами под конец года, все пытались завершить свои дела, суеверно боясь переносить их на новый год, Эмма чувствовала странное умиротворение, будто в ее, ничем не приглядной жизни, наступила светлая полоса.

Приглашение от Мэдсена на роскошный прием, также входили в список персональных чудес Эммы в этом году. До Рождества оставалось еще чуть больше трех недель, но подарки, жизнь решила выдать заранее, судя по всему. Хотя по твердому убеждению Эммы, за все подобные поблажки от судьбы, всегда приходится расплачиваться рано или поздно. Ей ни раз уже приходилось в этом убеждаться, но пессимизм был ее вторым именем, а потому она подкоркой, каждую секунду, ожидала очередного подвоха, а сердце радостно трепетало и тихо, едва слышно, нашептывало, что любые трудности ей по плечу.

Первая половина дня была полностью отдана Риттеррайтам, но после ланча Эмма вернулась в офис и окунулась в работу в головой, нацепив любимые наушники, которыми всегда пользовалась в отсутствие Линды. К концу вечера ее стол представлял собой потрясающий объект асбтракционизма, полностью уставленный бумажными стаканчиками из-под кофе, проектной документацией и буклетами с образцами декоративной штукатурки, ткани, обоев и лепнины.

Из пропущенных на телефоне к концу дня высветилось только имя Райана Мэдсена, который в итоге прислал смс, о том, что в десять вечера к Эмме заедет стилист, чтобы подобрать наряд.

Лучшего повода, чтобы уйти «по-раньше» с работы и найтись не могло. Сняв раскаленные наушники, Эмма поняла, что время пролетело совершенно незаметно и офис давно погрузился в полумрак и тишину. В дальных помещениях гудела моечная машина. Эмма знала всех уборщиков по именам и не редко перекидывалась с ними парой слов, когда поздно уходила с работы.

На улице было тихо и морозно, но это касалось только погоды. Народ сновал с тем же темпом, что и днем.

Вечер, это личное время, едва ты ступишь за порог своего места работы. Легкий привкус свободы, щекочет нервы, которые остались к концу дня и не смотря на усталось, чувствовалось некое остервенелое желание подольше не смыкать глаз в мягкой постели.

Помимо этого желания, Эмме щекотало нервы предвкушение. Сказка о Золушке была на носу. Принцем, разумеется и пахло, но современные времена порождали современных «золушек», которым вполне было достаточно красивых платья и туфель, временный дворец и блестящее окружение.

Эмма дошла до остановки и привалившись плечом к холодной стальной стенке, принялась рассматривать людей. Нью-Йорк не любил посредственностей и уныние. Даже в самых серых и бедных районах, он выбрасывал на улицы ярко одетых стариков, которые выуживали свои наряды «от кутюр» в местных секонд-хендах и свалках, молодежь, сплошь и рядом, разукрешенных тату и пирсингом; разноцветные волосы девушек и парней, разбавляли людей сдержанныхи одетых чисто и со вкусом, хоть и скромно.

Все чаще и чаще Эмма ловила себя на мысли, что население Нью-Йорка, это кровь, в которой смешивалось очень много разнообразных клеток, в идеальных пропорциях. Даже, если ты не можешь позволить себе приобрести кусочек красоты в одном из дорогущих магазинов или салонах красоты, тебе никто не запрещает любоваться этим изо дня в деньили выделяться из толпы. Это был не жадный город, зрелище поджидало чуть ли не за каждым поворотом.

Ноги стали замерзать и Эмма пообещала себе достать теплые ботинки, которые были страшными и громоздкими, но добротными и служили исправно два года. Ее маниакальная экономия уже давно вышла за все разумные пределы

Арти частенько устраивал сдежанные истерики, когда залезал в гардероб своей дорогой подруги и цветасто ругался, перебирая одежки, подходящие разве что для похорон.

Эмма и сама это прекрасно понимала, но терпению она научилась еще в приюте, когда ее, худую девчушку отталкивали в столовой, в душевой, на игровой площадке, загоняя на самое последнее место. Она сама себе пообещала, что приложит все силы и возможно, когда-нибудь, настанет день и бедная сиротка зайдет в самый дорогой магазин и купит себе все что душа пожелает.

У остановки притормозил серебристый автобус. Эмма с радостью зашла в него, оплатила проезд и уселась у окна, наслаждаясь теплом. Она подперла подбородок рукой и впилась глазами в ночной город. Многие магазины уже стали украшать гирляндами. Сотни разноцветных огоньков навевали нечто неуловимое, детское и далекое, то что стирается с каждым годом из души все больше и больше. Эмма посмотрела на мобильный. Она успевала.

Но первая искра совмнения загорелась, когда, пройдя холл дома, в котором располагалось ее квартира, она столкнулсь с мистером Гилмером. Дрю сидел на своем излюбленном стуле, как, впрочем и каждый вечер. Ему нравилось смотреть на то, как люди возвращались после рабочего дня, он жадно впивался глазами в их лица, редко с кем здоровался и часто бубнил что-то себе под нос.

Холод, который пробирался с улицы, боролся с теплой паркой старика, как мог, но старина Дрю приходил на эту битву не только в теплой одежде, но и с огромным термосом горячего чая. Напоминая вахтера, он потягивал напиток из пластиковой кружки и щурился на людей, которые уже привыкли к настырным взглядом одинокого старика, не признающего никаких знаков внимания. Лишь бы не прогоняли его.

А, Эмма. Явилась наконец! — неожиданное обращение Гилмера, заставило Эмму насторожиться.

Дрю! Добрый вечер!

Девушка с тоской посмотрела на кружку, от которой вился пар.

Там к тебе пришли… Какая-то девица. Судя по акценту англичанка. Минут двадцать топталась у тебя под дверями…

Дрю сделал паузу, выждал момент и прищурился.

Ее перехватила Дебби… Эта рыжая фурия сегодня весь день чурос готовила. Пыталась меня угостить. Достала уже всех… Жертв пока мало, но она пичкает эту бедолагу сейчас. Беги спасай!

Только не это…,- едва слышно прошептала Эмма и бросилась бежать вверх по лестнице.

Дверь ходила ходуном, будто в нее бились пара налоговых испекторов, пришедших к должнику.

Дебби неспешно поднялась из-за стола и проплыла неспешной походкой в прихожую. Глянув сначала в глазок, женщина подкатила глаза и нехотя распахнула дверь.

Эмма! Я вот тут гостью твою обнаружила. Бедняжка едва не продрогла.

Со стороны кухни послышался деликатный стук каблуков и перед Эммой предстала потрясающе ухоженная и стройная женщина неоределенного возраста, с итальянскими чертами лица. На ней был строгий черный костюм и белоснежная сорочка, из под манжетов поблескивали дорогие часы, через плечо была перекинута сумка-портфель. Высота каблуков была головокружительной.