15 глава

Люди неспешно прогуливались по аллеям Центрального парка наслаждаясь не по сезону теплыми деньками.

Отсиживаться в квартире, какой бы уютной она не была, Ларсон больше не мог. Пристрастие к свежему воздуху на время угасло, его вытеснили четыре стены, тишина и книги. Жадно поглощая эти нехитрые удовольствия, Ларсон окончательно обрел душевное равновесие, после письма Эммы и отдал себя в руки врачей, которые таскали его в зубах целых две недели.

Но и тут не обошлось без любопытного носа. Вездесущая Дебби Сандерс только и занималась тем, что караулила жильцов дома, выведывая добровольно или не очень их секреты, привычки, наблюдала за распорядком дня и словно, добротный индикатор, эта женщина реагировала на малейшие перемены в жизни десятка человек, которые по сути были ей чужими.

Она заметила, что Ларсон стал на долго отлучаться, его цвет лица приобрел более здоровый оттенок, одышка не терзала старика после подъема по лестнице, но он по прежнему игнорировал любые ее вопросы, строя из себя глухого, чем окончательно нанес оскорбление лучшим чувствам мисс Сандерс.

Деньги, о которых теперь не нужно было беспокоиться, озадачили Ларсона не на шутку. Мнительность не позволяла сорить ими, чтобы ни у кого не возникло желания выяснять откуда у бывшего бездомного есть средства на съемную квартиру и возможность приобретать излишества.

Ларсон баловал себя редко и фантазии хватало только на гастрономию. Поначалу в супермаркете его пробирал ступор. Он мог по пятнадцать минут стоять напротив прилавка с колбасой, читая ценники и прекрасно понимая, что может позволить себе все что, здесь представлено, но ловил себя на противной мысли, что к хорошему быстро привыкают.

Дорогая колбаса быстро перекочевывала обратно на прилавок, чтобы через пару минут, снова оказаться в тележке. Больше не нужно было покупать дрянь, в состав которой входили перемолотые в муку копыта, кишки и бумага. Натуральные мясные сосиски по восемнадцать долларов за фунт Ларсон полюбил с первого кусочка и молоко можно было выбирать теперь не то, что шло вдвое дешевле, потому что завтра истекал его срок годности, а желтоватое, жирное, фермерское, разлитое по стеклянным бутылкам с красивыми ярлычками.

В магазинчик на Гейтс-авеню старик приходил, чтобы насладиться ароматом свежемолотого кофе и на месте выпивал чашечку, вприкуску с горьким шоколадом, который посоветовал для сердца врач.

После, он покупал небольшой пакет зерен, которого хватало ровно на три дня, чтобы снова прийти сюда, поддаваясь давней страсти человека к ритуалам и успокаивающему действию традиций.

Ларсон гулял много. Он не позволил себе ни одной новой вещи и донашивал то, что дарила Эмма. Внешний вид заботил его, как и раньше меньше всего. В то время как гигиена вышла на первый план и душ Ларсон принимал дважды в день, не жалея воды.

Запах немытых тел из ночлежки преследовал его. Память упорно не стирала воспоминания о том, где он жил год назад. Проваленный матрасы, шуршание лапок упитанных тараканов и крыс… Эти звуки преследовали порой во сне, будто вшитые в мозг.

Все труднее было возвращаться к старым друзьям, у которых недоумение по поводу визитов бывшего друга по несчастью переросло в негодование продиктованное последними остатками гордости. И к Ларсону теперь приросло новое прозвище — Благодетель. Это слово все чаще и чаще выплевывалось с презрительными усмешками.

Теперь Ларсон полубил гулять в Центральном парке. А ведь, раньше, он считал это место слишком приличным для себя.

Стаи жирных голубей вяло перелетали меняя место дислокации в зависимости от наличия съестного у прохожих, которые подкидывали «бедным» пташкам куски хлеба. Голые стволы деревьев пропускали лучи солнца, которые едва грели, газоны по прежнему зеленели и неспешная жизнь огромного парка устало ждала зимы.

Старику нравилось сидеть на лавочке в Ист-Мидоу, наслаждаясь тем, что ему не надо было никуда спешить, его не охватывали заботы, как множество людей, которые здесь прогуливались с озадаченными лицами. Ему нравилось наблюдать за разнообразием прохожих, слушать вой сирен, множество гудков автомобилей, которые выли в пробках. Задрав голову вверх, старик скользил взглядом по стремившимся ввысь стенам небоскребов, которые в ясную погоду хвастались своими размерами.

Так он посидит еще немного и чутье подскажет, что пора…

Часы Ларсон не носил, не любил привязывать себя к этим двум стрелкам, которые подгоняли вперед и без того суетливое человечество. Он поднимался с лавочки, забирал красивый пакет, в котором лежал кофе и шел на автобус, ходивший по четырнадцатому маршруту. Его конечная остановка находилась неподалеку от кладбища Эвергринс, которое Ларсон посещал каждую неделю, если только не болел, вот уже девятнадцать лет.

Он не отрываясь смотрел в окно разглядывая знакомые улицы, которые прекрасно изучил путешествуя так почти год. Даже водителям он примелькался и те едва заметно улыбались, когда добродушный старик им кивал в знак приветствия, оплачивая проезд через специальный автомат.

Просторное место, отведенное под кладбище, лишенное помпезных могильных плит со скульптурами, было открытым и щедро освещалось солнцем. Стройные ряды могильных памятников, были разделены пешими дорожками, которые ответвлялись от основного прохода.

Ларсон за многие годы давно отбился от болезненных вопросов, которые рвали его душу и тыкали в необратимость. Теперь он ходил сюда со светлой грустью, которая стояла насмерть за своего хозяина и закрывала, до сих пор, копошившуюся вину.

Именно из-за него здесь появилось надгробие с двумя именами. Такая же, как и все остальные, она не выделялась ничем, но Ларсон нашел бы ее с закрытыми глазами.

В одной могиле были похоронены женщина и ее дитя. Это была девочка. Совсем младенец, на тот момент, когда случилась страшная трагедия.

Ларсон всегда покупал в цветочном магазине две розы, самые красивые и неизменно не жалел денег на эту скупую дань его роковому легкомыслию.

Розы подрагивали в морщинистых руках старика и он долго стоял над могилкой. Без слез, безмолвно рассказывая, о том, как скучает, как ему тяжело в мире без самых дорогих ему людей и что он надеется на их прощение, когда они встретятся. Он повторял эти слова каждый раз, будто молитву.

Розы укладывались на зеленый газон, после чего Ларсон протирал платком холодную мраморную плиту, вычищая пыль, набившуюся в бороздки букв.

«Аманда Г. Стефани Г. Любимые жена и дочь»

Погода упорно не сдавалась и совершенно не собиралась портиться. Ларсон задержался дольше. Перебирая в памяти размытые годами лица любимых людей. Он вдоволь вынес горя, отчаяния, унижений, которые неизменно тянули за собой злобу, пустоту и безразличие.

Старик знал, что его искупление за страшную трагедию, вина за которую лежала полностью на нем, подошло к концу в тот момент, когда он встретил невинное создание. Молодая девчушка, которой неведомы были ни любовь, ни забота, спокойно сносила, сыпавшиеся на нее удары от неугомонной жизни. Ей то, за что?

Приняв эту встречу за знак, Ларсон неустанно благодарил небеса за столь щедрый подарок. Ему вернули частицу семьи и одарили крышей над головой. Он даже почувствовал себя снова человеком, а не куском мяса, которому суждено было смиренно ждать кончины, подгоняя костлявую, которая, казалось бы наслаждалась театром человеческих страданий и специально дарила лишнее время…

Именно лишнее. Для бездомных, никчемных, никому не нужных людей…

В какой-то момент Ларсон вздохнул, горько улыбнулся и тихо попрощавшись пошел прочь от этого тихого места.

После, Ларсон навестил своего приятеля Дага в ночлежке, ловя на себе косые недовольные взгляды уже бывших друзей. Их лица ничуть не смягчались, даже когда он приносил еду и Даг посоветовал ему не стараться в дальнейшем поддерживать связь с этим местом.

Ларсон молча кивал и в который раз удивлялся твердости характера Эммы, которая спокойно выносила жуткий аммиачный запах экскрементов, мокрый кашель чуть ли не каждого второго обитателя этого убогого места, а самое главное, она напрочь была лишена страха, который внушали пустые глаза обиженных жизнью людей, которым по большей части нечего было терять.