– Кто знает? – усомнился Дик. – В конце концов, что он может сделать со своей горсткой? Эх, если бы все это случилось на пару дней позже!.. Если бы завтра за час до полудня я успел явиться на одну встречу… Я думаю, все было бы иначе. Но теперь помощи нам ждать не от кого.

– Что ж, – подытожил Лоулэсс, – значит, вы будете отстаивать мою невиновность, а я – вашу, на том и порешим. Это, понятно, не поможет нам, но если уж меня повесят, то не из-за того, что я мало поминал Господа.

Дик предался размышлениям, а старый пройдоха улегся поудобнее в углу, натянул на лицо капюшон монашеской рясы и заснул. Вскоре он уже громко храпел – настолько долгая, полная трудностей и приключений жизнь притупила его чувство страха.

Полдень давно миновал, солнце уже клонилось к закату, когда открылась дверь и Дика повели по лестнице наверх, в теплый кабинет, в котором у камина сидел погруженный в мысли граф Райзингэм.

Когда пленника ввели, он поднял глаза.

– Сэр, – промолвил граф, – я был знаком с вашим отцом. Это был человек чести, поэтому я отнесся к вам снисходительно. Но я не стану скрывать, что обвинения в ваш адрес очень серьезны. Вы водите компанию с убийцами и грабителями, есть доказательства, что вы нарушали закон о мире. Вас подозревают в захвате корабля, вы были задержаны в доме вашего врага, куда проникли незаконно и в чужом обличье. В тот же день там было совершено убийство…

– Если позволите, милорд, – перебил его Дик, – я сразу признаю свою вину. Я убил этого человека, Раттера, и в качестве доказательства… – Он запустил руку себе за пазуху. – Вот письмо из его сумки.

Лорд Райзингэм принял письмо, раскрыл и перечитал два раза.

– Вы читали это?

– Читал, – ответил Дик.

– Вы на чьей стороне? Йорков или Ланкастеров? – осведомился граф.

– Милорд, совсем недавно мне уже задавали этот вопрос, и я не знал, как на него ответить, – сказал Дик. – И все же тогда я дал ответ и на этот раз менять его стану. Я стою за Йорков.

Граф одобрительно кивнул головой.

– Это честный ответ, – заметил он. – Но в таком случае зачем вы показали мне это письмо?

– А разве хоть в одной партии мирятся с изменниками? – воскликнул Дик.

– Как бы мне хотелось, чтобы так и было, – вздохнул граф. – По крайней мере я согласен с вами. Я вижу, что в вас больше юношеского пыла, чем коварства, и будь сэр Дэниэл не таким влиятельным нашим сторонником, я бы, возможно, даже стал защищать вас, ибо я собрал кое-какие сведения и знаю, что с вами поступили жестоко, и это во многом оправдывает вас. Но я в первую очередь защищаю интересы королевы и, хоть по натуре я человек, надеюсь, справедливый и даже склонный к жалости, все же обязан поступки свои соизмерять с интересами своей партии. Поэтому сейчас для меня важнее удержать сэра Дэниэла в числе наших союзников.

– Милорд, – сказал Дик, – с моей стороны будет непростительной наглостью давать вам совет, но неужели вы рассчитываете на преданность сэра Дэниэла? Он переходил с одной стороны на другую бессчетное количество раз.

– Что поделать, так уж заведено в Англии, – ответил граф. – Но вы несправедливы к танстоллскому рыцарю. Считается, что в последнее время он достаточно долго оставался верен нам, ланкастерцам. И, насколько вообще можно судить о верности в наш вероломный век, даже после наших последних неудач он не изменил нам.

– Сэр, – сказал на это Дик, – если вы пожелаете взглянуть еще на одно письмо, возможно, вы измените свое мнение о нем. – И он вручил графу послание сэра Дэниэла лорду Уэнслидэйлу.

Едва заглянув в бумагу, граф переменился в лице. Он весь подобрался, как разъяренный лев, рука его непроизвольно метнулась к кинжалу.

– Вы и это читали? – спросил он.

– Да, это письмо я тоже читал, – ответил Дик. – Он предлагает лорду Уэнслидэйлу ваше собственное поместье, не так ли?

– Да, вы правы, мое собственное поместье! – вскричал граф. – Отныне я ваш должник. Вы указали мне лисью нору. Командуйте мной, мастер Шелтон. Я не поскуплюсь на благодарности. И начну я вот с чего. Будь вы хоть за Йорков, хоть за Ланкастеров, честный вы человек или вор, я освобождаю вас сию же секунду. Именем Пресвятой Девы Марии, уходите, вы свободны! Но надеюсь, вы понимаете, что я не могу отпустить вместе с вами и вашего друга Лоулэсса. Он будет повешен. Преступление было совершено на глазах многих, поэтому будет только справедливо, если последует публичная казнь.

– Милорд, пусть это станет моей первой просьбой. Освободите и его, – промолвил Дик.

– Этот человек – отпетый негодяй, вор и бродяга, мастер Шелтон, – воскликнул граф. – Он давно уже созрел для виселицы. Его все равно повесят, не сегодня, так завтра. Есть ли разница, когда это случится?

– И все же, милорд, он оказался здесь из любви ко мне, и я буду неблагодарным подлецом, если оставлю его в беде.

– А вы строптивы, мастер Шелтон, – строго ответил граф. – Это не лучший способ чего-то добиться в этом мире. Однако, чтобы избежать слишком долгих разговоров, я выполню вашу просьбу. Уходите вместе. Только не теряйте бдительности и покиньте Шорби как можно скорее, поскольку этот сэр Дэниэл (да проклянут его святые!) слишком сильно жаждет вашей крови.

– Благодарю вас, милорд. И позвольте вас заверить, я надеюсь, что когда-нибудь смогу выразить свою признательность не только на словах, но и на деле.

С этими словами Дик развернулся и вышел из кабинета.

Когда Дик и Лоулэсс через боковую дверь незаметно покинули дом, в котором лорд Райзингэм жил вместе со своим гарнизоном, день уже почти закончился.

В тени садовой стены они остановились, чтобы решить, куда идти. Опасность была огромной. Если кто-нибудь из людей сэра Дэниэла увидит их и поднимет шум, их тут же схватят и убьют на месте. В Шорби их на каждом шагу подстерегала опасность, более того, появляться на открытых пространствах за его пределами тоже было рискованно, потому что город был окружен патрулями.

Немного в отдалении они увидели одиноко стоящую мельницу с огромным амбаром.

– Что, если нам до темноты отлежаться там? – предложил Дик.

Поскольку Лоулэсс не мог предложить ничего лучшего, они бегом припустили к амбару и спрятались внутри за какой-то кучей соломы, благо, двери амбара оказались незапертыми. Солнечный свет торопливо покинул небо, и вскоре замерзший снег посеребрила луна. Это была последняя возможность вернуться в «Козла и волынку», чтобы снять с себя выдававшие их с головой рясы и переодеться во что-нибудь другое. Сейчас или никогда, решили они, и из соображений безопасности пошли вокруг города, минуя рыночную площадь, где из-за скопления людей их легко могли узнать и казнить.

Путь был неблизкий. По дороге они прошли и мимо знакомого дома на берегу моря, который теперь стоял совсем темным. Наконец они вышли к окраине залива. В чистом лунном свете они увидели, что многие из кораблей снимаются с якоря, чтобы, воспользовавшись спокойной погодой, уплыть в неведомые дали. Соответственно и в кабачках, разбросанных вдоль всего берега (в которых вопреки закону о гашении огней горели камины и свечи), уже не было такого скопления посетителей, и пьяные глотки уже не распевали хором старые морские песни.

Высоко подняв полы ряс, они торопливо, чуть ли не бегом, шли по глубокому снегу через лабиринт прибрежных домиков, и, когда позади осталась уже большая часть гавани, дверь одного из кабаков внезапно распахнулась и озарила ярким светом их бегущие фигуры.

Они тут же остановились и сделали вид, будто заняты оживленным разговором.

Три человека один за другим вышли из кабака, последний закрыл за собой дверь. Все трое едва держались на ногах, будто весь день провели в обильных возлияниях. Они стояли, пошатываясь, в лунном месте, похоже не зная, чем заняться дальше. Первым заговорил самый высокий из троих:

– Семь бочек лучшего гасконского вина, – произнес он громким, плаксивым голосом. – Лучшее судно во всем Дартмуре… Золоченая Дева Мария на носу… Тринадцать добрых золотых фунтов…