Внизу, в конюшне, беспокойно метались лошади. Стол был сервирован для ужина — на свежей белой скатерти столовое серебро. Смуглая рука с ухоженными ногтями поигрывала солонкой.

— Что ж, вот речь испанского гранда, — произнёс я. — После такого даже возвращение в камеру будет приятным.

Я уже собрался уходить, но капитан Буаркос окликнул стражу, и меня схватили. Меня поставили перед ним, и он пристально глядел на меня, задумчиво ковыряя в носу.

— Киллигрю, Мадриду известно о здешних пленных, но больше одним или меньше — это их не волнует. На следующей неделе день святого Матфея, тогда мы вытащим тебя из камеры и поджарим на медленном огне. Так что до тех пор тебе будет о чём подумать, кроме скверного рациона. Запомни — через восемь дней ты будешь свободен! Не сомневайся — слово испанского гранда!

Нас с Джорджем вытолкали из комнаты, но я слышал, как Буаркос крикнул нам вслед:

— И до тех пор вы все будете получать половинную порцию еды и воды. А то вам чересчур хорошо жилось!

Обратно мы тащились в молчании. Наконец, Джордж сказал:

— Я думаю, мы обязаны прикончить этого человека.

— Не могу молчать! Господи, я представить не мог, что он лишит нас даже той воды, что была! Её едва хватало, чтобы выживать в такую погоду! Мы ничего не добились, всё только стало хуже!

Я был так зол, что никак не мог успокоиться. И всё же думал не о том, что мне угрожает. Гнев, словно жажда, бился в моей крови.

— Я думаю, мы обязаны прикончить этого человека, — повторил майор Джордж.

Ночь была жаркой, самой жаркой из всех, что я помню, в камере стоял тошнотворный запах. Узенькие окна должны были пропускать хоть немного воздуха, но погода стояла совсем безветренная. Через окна проникали только москиты, роившиеся повсюду. Света у нас не было, и потому во время своего рассказа лица Виктора я не видел. Он, наверное, ничего и не ожидал, поскольку очень спокойно принял разочарование. Он сказал только:

— Хотел бы я, чтобы Крокер научился играть на лютне.

Крокер как раз пытался сыграть.

Будь я любим, о подвигах забыл бы.

Любовь услада, а отвага — лёд...

Мейб, мой ученик, лежавший в углу, был близок к кончине. Он, в отличие от Виктора, не терпел страдания молча. Я всю ночь сидел рядом с Виктором, махал тряпкой перед его лицом, чтобы дать воздуха, в котором от так нуждался, и хоть отчасти прогнать москитов, постоянно облеплявших лицо. Моя лихорадка вернулась, и я дрожал вместе с ним. Утром он казался совсем бледным и измученным, совсем как в первые дни после ранения, в Кадисе.

— Моган, если ты ещё увидишь Шерборн, прошу, пойди в дом госпожи Кэтрин Черчер, передай, что в последний час я думал только о ней. Сделаешь?

— Что ты, не стоит так говорить. Я хотел тебя попросить: если окажешься в Англии раньше меня...

— Нет, Моган, давай будем честными. Почти два месяца моя жизнь висела на волоске, и теперь этот волосок совсем истончился. Если произойдёт худшее, я прошу тебя пойти в Серн-Эббас к госпоже Кэтрин Черчер — это миль десять к югу от замка. Она замужем за человеком, которого не любит и не уважает. Отзови её в сторонку, и наедине скажи, что я всегда любил её, и если после смерти огонь моей души не потухнет, буду любить её вечно...

—Тише, вот, выпей это. Это облегчит боль.

В воскресенье Мейб умер, теперь нас осталось шестеро. И в ту же ночь майор Джордж вынул камень, мешавший убрать решётку. Теперь он мог двигаться дальше. Но я был слишком слаб и расстроен, чтобы ему помогать. Весь день я сидел рядом с Виктором, который почти всё время был без сознания. В дневном свете его длинные светлые волосы казались седыми, как будто ему шестьдесят. В какой-то момент у меня на руке оказалась кровь, как раз в том месте, где Кэтрин Футмаркер провела длинным пальцем в тот день, на поляне у пенринской мельницы.

Я думал, что без меня несчастья бы не случилось. Виктор не пошёл бы в ту церковь, нас бы не ранили и не послали домой, и мы не попали бы сюда, в плен. За свою жизнь я убил человек десять, но Кэтрин Футмаркер видела не кровь врагов, нет, то была кровь друзей.

В понедельник и вторник, с присущей его, казалось бы, такому хрупкому организму стойкостью, Виктор чуть окреп и смог выпить немного драгоценного молока, которое я выменял у Кабесаса за ещё один камень. В ближайшую пятницу был день святого Матфея, но я об этом не думал — кипящий гнев и раскаяние занимали все мысли, отвлекая от будущего. Я не отходил от Виктора, и каждый день с пылающими лучами рассвета меня посещало видение аутодафе, которое я наблюдал когда-то в Мадриде.

В среду Виктор сильно переменился. Казалось, он больше не чувствовал боли, и только дыхание было затруднено из-за слизи в горле. Лицо утратило напряжённость, и старческие черты исчезли, словно стёртые холодной и незримой рукой. Даже волосы и отросшая за месяц борода из неопрятно растрёпанных стали гладкими и шелковистыми.

Примерно в два часа пополудни он умер.

Тело в тот же вечер забрали, дверь в камеру несколько минут оставалась открытой, чтобы впустить свежий воздух.

Нас осталось пятеро: Крокер, Джордж, Стивенс, Флетчер и я. Я запомнил, как в последний раз взглянул на лицо с тонкими рельефными чертами, которое уже начинало терять знакомый контур из-за страшной жары, тронутое первыми следами разложения. Джордж упорно работал у окна, Крокер его поддерживал, Флетчер и Стивенс были слишком больны, чтобы помогать, а я сидел и перебирал струны лютни.

После него осталось только это, но струны лютни молчали. Пустая оболочка, подобная разлагающемуся телу, только что вынесенному отсюда, лишенная живого духа, придающего сознание и смысл.

И где теперь этот живой дух? Не здесь. Здесь его никогда больше не будет.

В моих ушах раздавался голос Виктора, звучавший три месяца назад: «Она суеверна. Она считает, что он приносит несчастья. Она говорит, что в каждой своей экспедиции он теряет кого-нибудь цветущего и юного. В прошлый раз это был Джон Гренвилль. А кто теперь?»

Вдалеке заблеял ягненок, вслед за ним захрапел и зафыркал мул. Днем на площади раскинулся рынок, и кое-кто все еще убирал свои товары. Можно было уловить перестук глиняных горшков и громыхание телеги. Вдруг раздался еще один звук, гораздо ближе, лязг упавшего металла, но я не обратил на него внимания, пока майор Джордж не заговорил.

— Киллигрю! Мы пробились! Киллигрю! Господом Богом клянусь, мы пробились!

«Я бы не хотел стать этим человеком», — сказал Виктор.

«Я бы не назвал тебя цветущим и юным», — ответил я.

«Согласен! — сказал он. — Все грядущие опасности угрожают кому угодно, но только не мне. Так ей и скажи».

— Киллигрю! — позвал Джордж. — Ты меня слышишь? Мы пробились!

— Я слышу тебя.

Я поднялся.

Вздрогнула ли этой ночью молодая женщина в Серн-Эббасе рядом со своим спящим мужем? «Кэти! Кэти!» — бормотал он, когда я тащил его, полуживого, из церкви в Кадисе. И жизнь, и любовь потеряны, а лютня молчит...

— Киллигрю!

— Слишком поздно.

Джордж сполз с плеч Крокера и подошел ко мне. Половина его лица с подбитым и невидящим глазом походила на расколотое дерево.

— Парень, никогда не поздно отсюда убраться. Помни, что тебе грозит в пятницу.

— Слишком поздно! — закричал я со злостью. — Виктор умер... А они... — я махнул на Флетчера и Стивенса. — Они едва могут стоять.

Крокер подошел к нам.

— Так как, мы сегодня рванем? Ты с нами, Киллигрю? Скажи «да» или «нет». Через час луна зайдет. Мое мнение — надо бежать сейчас. Кто знает, что будет завтра?

— Да, — сказал Джордж, — откладывать ни к чему. — Он потрепал мою руку. — Киллигрю, да будет тебе, ты своему другу больше не поможешь. Он бы не хотел тебя тут задерживать.

Слезы застилали мои глаза.

— Джордж, ты помнишь, — спросил я, — что ты сказал после нашего разговора с Буаркосом?

— Да... Я сказал: думаю, мы должны убить этого человека.

— Я с вами, — сказал я.

Мы ушли около одиннадцати. Джордж вышел первым, как инициатор побега, следом шел я, затем Крокер, самый крепкий из нас троих. Для Флетчера и Стивенса мы ничего не могли сделать, взять их с собой значило бы заранее обречь дело на провал. Они пожелали нам безопасного путешествия со всей возможной скоростью по этой враждебной пустынной земле. Флетчер едва удержался на ногах, подсаживая Крокера, а затем мы ушли.

Будка охраны стояла рядом с тюрьмой. Их разделял пыльный плац, вероятнее всего предназначенный для строевой подготовки и прогулок заключенных. За будкой охраны на углу площади виднелся домик, где нас допрашивали.

Рыночные лотки уже разобрали, все крестьяне разошлись. По городу гулял сухой береговой ветер, напитанный пылью и зноем. Его порывы вихрями взметали засушливую землю, которая поднималась и кружилась в зловещем ритме, подобно привидениям, опадая среди теней или взмывая к небу, словно выброшенная ветром.

Он ужинал в десять в верхней комнате. Я знал это, потому что на той неделе его слуга ждал с подносом внизу, пока мы не вышли. Часы на городской башне показывали одиннадцать. Он наверняка уже допивал остатки вина.

В период затишья, даже учитывая военное время, вряд ли он выставит часовых у своих дверей в городишке, запрятанном вдали от реальных врагов или неприятных сюрпризов. Но мы не могли рисковать. Вот окно, ведущее в коридор; мы влезли в него и вышли в просторный зал, где было пусто и темно, но на лестнице горела свеча, а из кухни и прихожей, где мы однажды ждали приема, лился свет. Майор Джордж схватил пику, стоящую возле двери.

Я заглянул через щель между петлями в кухню. На огне булькал котелок, на столе лежали немытые кастрюли, а вокруг них роились комары и мухи. Кухня пустовала. Я услышал голоса снаружи и увидел через дальнюю дверь трех мужчин: повар и двое слуг, сидя на корточках, бросали в прохладе двора игральные кости.

На столе, все еще жирном после разделки туши молодого ягненка, лежал длинный сервировочный нож, который за долгие годы сточили так, что он теперь больше походил на стилет. Джордж уже стоял в дверях, но я жестом остановил его и взял нож. Комната капитана Буаркоса находилась не над кухней, а над конюшней, и от кухни ее отделял широкий коридор. С тремя слугами на открытом дворе мы бы не справились.