Глава девятая

Майор Джордж решил пробираться на юг. Он считал, испанцы подумают, что мы пошли на север, и туда направят погоню. В южной стороне — узкий Гибралтарский пролив, султанат Марокко, а султан Ахмед в хороших отношениях с Англией. Долгий путь, но он мал по сравнению с любым северным.

В Лагуше мы не нашли, где украсть мулов, но пройдя пять миль на юг, по дороге к Фару, без проблем взяли трех у старого дома, где полдюжины стояли в конюшне. Удивительно, как нам, измученным лишениями ещё до начала пути, удалось пройти эти первые пять миль. Но страх преследования и жажда свободы — лучший стимул даже для самых слабых.

Я был самым слабым из всех троих, отчасти и потому, что меня терзали горе и гнев, но на том первом переходе поспевал за остальными без посторонней помощи. До рассвета мы проехали на мулах ещё пять миль, а потом укрылись в рощице из дрока и кустарников, напомнившей мне о Корнуолле. Мы лежали там всё жаркое утро до первого часа сиесты, а потом снова проехали — в деревню под названием Лагоа.

Там нам удалось совершить набег на амбар и украсть чечевицу, лук и немного винограда. Дворняжка разбудила всю деревню, пришлось убегать в холмы и оттуда глядеть на крестьян, суетящихся, как в растревоженном муравейнике.

Еды было мало для оголодавших мужчин, и весь остаток дня, лёжа в тени дубовой поросли, я терзался видениями блюд, которые мы оставили нетронутыми на столе у Буаркоса. Мы слишком поторопились, а стоило потратить пять минут, чтобы бросить всё это в мешок и забрать. Хватило бы на два дня. Такие мысли вызывали настоящую резь в животе.

Едва солнце село, мы снова двинулись в путь, но теперь свернули от побережья вглубь материка. Оставалось только надеяться, что это правильный выбор, и мы не заблудимся. Местность была дикая, почти без укрытий, но и почти безлюдная.

До рассвета мы спустились по длинному склону и достигли гигантского речного русла, пересохшего, усыпанного валунами и гнилой древесиной. Посередине обнаружился крошечный ручеёк воды, бегущий с холма, и мы с радостью напоили мулов и наполнили мехи. До начала дня мы успели добраться до кустарников на другом берегу.

Лёжа там, мы долго обсуждали вопрос — если мы уйдём достаточно далеко и не попадёмся, можно было бы, оставаясь в Португалии, за неделю-другую добраться до побережья и уговорить какого-нибудь рыбака за плату доставить нас в Англию. Майор Джордж считал, что в пребывании в оккупированной Испанией стране имелись некоторые преимущества. Многие из нынешних португальцев остались сиротами после резни, устроенной лет пятнадцать назад, когда в море сбросили столько трупов, что рыбаки не выходили на промысел, пока архиепископ не провёл торжественную церемонию очищения вод. Со своей стороны, я не имел на этот счёт предпочтений и не слишком рассчитывал на результат — я страдал от боли, и не из-за голода.

Тогда я не жаловался, но около полудня не смог пойти с остальными на поиск еды. Им повезло — вернулись с маленькой курицей. Её поджарили и съели, разрывая руками, и хотя это был первое мясо с тех пор, как нас взяли в плен, я им насладиться не смог. Товарищи смотрели сочувственно, и я постарался преуменьшить свою проблему. Едва стемнело, мы снова тронулись в путь, и шли, пока в небе не показались первые лучи рассвета. Тогда я был вынужден сдаться, и, скорчившись, повалился в пыль.

Напавшая на меня дизентерия, которой нам до сих пор удалось избежать, казалась жестоким поворотом судьбы. Надежда бежать теперь становилась бессмысленной. Я видел других больных и знал, что это только начало. Потом будет хуже, я лишусь сил и, возможно, сознания. За пять-шесть дней я умру или же поправлюсь. Но пять-шесть дней — слишком долго, чтобы выжить в таких условиях.

Мы шли ещё часа два, пока жара не стала невыносимой, потом укрылись в подлеске на северном склоне хребта. Вчера мы не отыскали воды, и мулы отчаянно в ней нуждались. Проблема с водой в этом бесплодном краю состояла в том, что окрестности всех источников, видимо, становились местом селений и деревень. Возможно, другого русла реки нам уже не найти.

Я попытался убедить Джорджа и Крокера оставить меня, это было бы совершенно логично. Они отказались, как, думаю, поступил бы и я. Возможно, в способности подняться над человеческой логикой и проявляется наша близость к Богу.

Они выстроили мне примитивный шалаш для защиты от палящего солнца, оставили последнюю воду и разделились — Крокер двинулся к морю, а Джордж вглубь материка. Они обещали вернуться в сумерках независимо от того, найдут ли еду.

Иногда болезнь удаётся сдерживать сознательно, если рядом есть другие люди и если требуется принимать какие-то решения. Но если товарищи ушли, а решения приняты, барьеров уже не остаётся. Поэтому уже через час я лежал в жару, а мой живот пылал от боли и кровотечения.

Мне чудилось, что я дома, в Арвнаке, в большом зале, но возвращение не казалось счастливым. Горел огромный огонь, от жара было не скрыться. Повсюду в зале стояли монахи-доминиканцы в длинных чёрных инквизиторских рясах. Они смотрели в огонь, куча брёвен ждала сожжения в очаге. Внезапно один монах отбросил с лица капюшон, под рясой было белое шерстяное платье. Кэтрин Футмаркер. Она улыбалась мне — зубы остро заточены, а в глазах пылают огоньки.

— Вот ты и вернулся, Моган, — сказала она. — Теперь здесь католическая страна, ты должен подчиниться или умрёшь.

— Испанцы победили? — спросил я.

— О да. Они таскают женщин за волосы по улицам.

— Но где моя семья? Где Киллигрю?

— Они не смирились, Моган. Теперь они там... там, куда отправляются все еретики...

Взглянув на огонь, я увидел за ним кучу черепов, поленья в костре оказались грудой разрозненных человеческих костей. Я бросился к ним в надежде спасти хоть кого-нибудь, но был остановлен монахами — они столпились вокруг меня, говоря по-испански и на других незнакомых мне языках. Я проклинал их, кричал и ругался, но без толку. Потом один монах достал из костра горящую головешку и ткнул мне в живот.

Меня нашла старуха. Она позвала друзей, но не для того, чтобы перерезать мне горло. Напротив, меня перетащили в её хибару и уложили на соломенную лежанку. Старуха пренебрегла предупреждением, что у меня, возможно, чума — она омыла меня и перевязала гноящуюся рану в боку. Потом сидела рядом, ожидая, что я поправлюсь или умру.

Прошло примерно сорок восемь часов, и я начал отличать её круглое озабоченное лицо от ликов жара и лихорадки. К тому времени она кормила меня чечевичной похлебкой с помощью грубого деревянного черпака. Кошмары постепенно становились менее частыми, и я понимал, что болезнь отступает.

Хижина, куда я попал, разместилась на склоне холма, чуть поодаль от деревни внизу. Оказалось, она частично углублена в скалу, так что потолок был из природного камня. Долгое время я наблюдал на нём за странными полувоенными отношениями паука и колонии муравьёв. И ещё наблюдал за мухами-падальщиками, потиравшими лапки и головы и жужжащими над прочими насекомыми, пользуясь умением летать. Иногда о стену ударялась случайная пчела, неуклюжая и растерянная.

Я долго лежал, медленно набираясь сил и не думая почти ни о чём, расслабленно позволяя времени ускользать прочь. Я наблюдал, как за окном хижины загорается день, проходит и угасает, опять погружая всё в темноту. Та женщина — её звали Карла — в течение дня приходила и уходила, она работала в старой оливковой роще поблизости, добывая себе пропитание. Раз в день она, кажется, ходила к деревне по воду. Иногда по вечерам заглядывали любопытствующие соседи, задавали вопросы, хозяйка их прогоняла.

Волосы у неё были седые, туго стянутые под чёрным платком, щёки со смуглой, как лук, морщинистой кожей, глубоко посаженные невыразительные глаза. Первое время мы с ней не понимали друг друга — её сельский португальский был для меня слишком сложен. Но спустя некоторое время мы начали понимать слова и простые фразы.

Настал день, когда я смог сесть, на следующий — подойти к двери хижины и выглянуть наружу. Оставалось только догадываться, что случилось с Джорджем и Крокером. Впрочем, мои собственные обстоятельства тоже были тревожными и пугающими. Хотя можно было не беспокоиться о прямом общении этих крестьян с испанцами, рано или поздно до них дойдут какие-то слухи. Этого не случилось бы, если бы мы просто сбежали. Чем скорее я смогу отправиться в путь, тем лучше. Но куда мне идти? Мулов нет, и последние оставшиеся драгоценные камни пропали — оставалось только надеяться, что они у Карлы. Лучше всего сейчас была бы какая-нибудь тихая деревушка, где я мог бы постепенно набраться сил, подобрать одежду, научиться не бросаться местным в глаза. Только дальше, много дальше от Лагуша.

Пока я был так болен, я спал на лежанке Карлы, а она на полу. Я хотел изменить это, но она отказалась и с застывшей улыбкой дала мне понять, что я гость и должен занимать почётное место.

Карла никогда не спрашивала, как я оказался один и больной под навесом из тонкой холстины на том голом склоне холма. Я ничем не помог ей догадаться о том, откуда я родом, или о роде моих занятий, но она казалась нелюбопытной. Я был просто человеком, вошедшим в её жизнь, и она заботилась обо мне, как о больном животном.

Я говорил, что должен скоро отбыть, я не могу больше её утруждать, но она лишь сочувственно качала головой — я ещё не достаточно окреп, может, на следующей неделе, некуда торопиться. Я расспрашивал её об окружающей местности. Она рассказала, что мы примерно в двух днях пути на муле от Фару. Сама она никогда не бывала так далеко, но слышала, что недавно его сожгли англичане, и жизнь там ещё не наладилась. А дальше к востоку — ещё три дня езды — большая река, отделяющая Португалию от Испании. Она считала, что там природа такая же, как и здесь, племянник когда-то ей говорил.