Примерно тогда погода, наконец, поменялась — с рассветом небо было чернильно-тёмным, послышался гром. Дождь шёл весь день, стучал, как стрельба при атаке, по крыше, деревьям, потрескавшейся земле. Весь склон холма залили ручьи желтой грязи, пыльные стены изнутри хижины начинали сочиться влагой, оливковые деревья гнулись под тяжестью мокрой листвы. Потом буря ушла, следующий день был голубым и сверкающим. Впервые я ощутил полноту вернувшихся сил и был готов уходить.

Я попросил Карлу, не подыщет ли она для меня какой-нибудь крестьянский плащ и грубые штаны, она ответила, что попытается. Мех с водой, узелок с какой-нибудь пищей, пара башмаков, крепкая палка и нож — что мне ещё нужно. Я благодарил её за то, что она сделала для меня, она лишь отмахивалась и пожимала плечами. Я сказал, что хочу уйти завтра же, но она ответила, что для этого есть неблагоприятные знаки. Новолуние будет более подходящим моментом, оно настанет через два дня.

День перед тем, кода я должен был уходить, я провёл вне хижины — рубил дрова, пилил и складывал на зиму. Из хижины виднелась деревня внизу, за ней открывалась на долина. Пока я выздоравливал, я завёл обычай по вечерам стоять у двери, смотреть, как садится солнце, как угасает свет над долиной, как тень крадётся в расщелины, ползёт по скалам. Свет делался ярче, словно небо забирало краски земли — она становилась пурпурной, потом серой. Минута-другая полного великолепия, потом тень обрушивалась вниз, как море, и наступала тьма.

Тем вечером, стоя у двери, я вдруг заметил всадников, спускавшихся по оловянного цвета дороге с холма напротив. Я сейчас же окликнул Карлу, она подошла, присмотрелась и сказала, что нет поводов для тревоги — иногда там путники проезжают на запад. Деревню они посещают редко, её хижину — никогда. Мой ужин готов, остывает.

Поэтому, посмотрев, как всадники скрылись за изгибом холма, я устроился рядом с ней, взял миску с супом и отхлебнул. К двери я подходил ещё дважды — в первый видел, что они спустились в долину, во второй — что исчезли.

В тот день Карла принесла мне из деревни старый плащ, отдала серую рубаху, ношеную, но годную. В них мне предстояло идти. Я испытывал благодарность и сказал ей об этом, а она улыбалась, пожимала плечами и ела суп. Спустилась ночь, Карла пошевелила поленья, и огонь снова взбодрился.

Я спросил, нельзя ли завтра, когда уйду, взять с собой немного хлеба, оливок, воды, может, мех с вином, и она ответила — всё готово.

После ужина Карла принялась бормотать вечерние молитвы. Она уже заканчивала, когда заржала лошадь.

Я потянулся за ножом, отпрянул от очага, ползком подобрался к двери. Всё те же звёзды и ночь, в деревне мерцали два огонька, кричала ночная птица. Карла позади меня вцепилась в рукав. Я вырвался, вышел из хижины. Ничего. Потом раздался стук копыт.

Из тени появились люди. Карла встала у меня на пути. Я поднял нож, и он тут же был выбит из моей руки. Меня затащили в хижину.

Офицер, двое солдат и крестьянин. Пока меня связывали, женщина говорила жалобным тоном. Уж лучше бы я её не понимал — она с ними спорила, говорила, что отправила за ними племянника к самому испанскому форту, она пожилая вдова, без денег, почти голодает. Неужто она не заслуживает достойного вознаграждения?