Глава десятая

Темница в Севилье очень отличалась от той, что была в Лагуше — подземная, изолированная и мрачная. В конце длинного тоннеля размещались три прилегавших друг к другу камеры, решётка моей выходила в другой коридор, ведущий на верхний уровень. Другие две камеры были свободны.

Там было очень тихо. Стук случайных шагов по каменному полу верхнего коридора и звонящий в отдалении тюремный колокол — вот почти и все доносившиеся звуки.

Некоторое время одиночество меня не тяготило. Мне было о чём подумать, в основном о вещах не слишком приятных, но для беспокойного ума пищи хватало. Эти стражники ничего мне не скажут. Трудно терпеливо ожидать конца, когда молод, но со временем само одиночество становится почти таким же страшным.

Дни я отмечал с помощью деревянной ложки, которую каждый день приносили и каждый день забирали. Я царапал стену над койкой. Я не мог знать даты начала своего заключения, но казалось важным следить за ходом времени.

Я просил перо и бумагу, но получил отказ. Попросил книг, какого-нибудь занятия. Ничего. Стражник сказал, что у коменданта тюрьмы нет инструкций. Это звучало знакомо. Должно быть, я ещё жив только из-за фиесты. Однако сначала должно быть что-то вроде суда. Испанцы, даже инквизиторы, строго блюдут процедуру закона, а в этом случае закон на их стороне.

Чтобы хоть чем-нибудь заниматься, я начал трудиться над решёткой окна, выходившего в верхний коридор. В койке нашлось два ржавых гвоздя, которые не особенно впечатляли. Но я взялся за дело — в знак почтения к духу майора Джорджа.

Десять царапин превратились в двадцать. Я изо всех сил пытался вывести на разговор охранников, приносивших еду, но ничто не могло побудить их остаться. Они лениво приносили миски с неаппетитной кашей и равнодушно их забирали. Я бы даже был рад слышать крики других заключённых. Иногда я шумел — убедиться, что ещё не оглох.

Я отличал сапоги стражников от шлёпающих сандалий священников. Если побежать вглубь камеры, я успевал увидеть проходящие ноги. Иногда слышались и другие шаги, сопровождаемые лязгом цепей.

Двадцать царапин сменились тридцатью. Время застыло, как цепь вокруг моей шеи. Я декламировал «Диалоги» Эразма, что мог припомнить из Овидия и Ювенала. Я пел, пробовал сочинять новые песни или поэмы, но на другой день с трудом вспоминал их строки. Пытался повторять песни Виктора.

Милая моя остра на язычок,

И это так идёт ей.

и

Не плачь, любимая, скорее улыбнись,

Ведь в старости печалей сполна отмерит жизнь.

Иногда я колотил в дверь, требуя, чтобы выпустили. Я мысленно писал письма, вёл летопись захвата Кадиса. Камера, сперва душная, становилась холодной. Стены раскрасила серая сырость, по ним сбегала вода, я опасался, что мои царапины смоет, и обновлял их во время еды.

Тридцать царапин обратились в сорок, я думал, что уже, должно быть, декабрь. Я вылечился от дизентерии, но мою рану было не исцелить. Виктор исцелён, думал я, смерть — прекрасное снадобье. Может быть, ему повезло.

Прогресс с окном камеры был невелик. Возможно, из-за отсутствия у меня самоотверженной настойчивости Джорджа, а может быть, потому что я знал — если и выберусь за эту решётку, она приведёт меня только в другую часть тюрьмы.

Однажды, явившись забрать остатки дневной еды, старший из двух тюремщиков, уходя, бросил на мою лежанку письмо. Я схватил его, не веря глазам — письмо адресовано мне, и почерк отца.

Я несколько мгновений смотрел на него, руки тряслись. Это могло быть только какой-то уловкой. Но что им в том пользы? Я взял письмо, перевернул и взвесил в руке.

«Маст. Могану Киллигрю, Испания. Лично». Это было всё. Я снова перевернул письмо и сломал печать.

23 ноября, 1596 г.

Мой сын Моган,

Неделю назад, утром, мы получили твоё письмо. Ты снова в плену, тяжёлая весть для нас. До нас она уже дошла в послании из Вестминстера, в августе. Испанцы просили денежный выкуп за всех захваченных англичан, и ты был назван среди пленных. С тех пор нам известно, что ты живой.

Я ничего не в состоянии сделать, чтобы тебя освободить. Тяжело говорить, но, видит Бог, сейчас мне легче воскресить мертвеца, чем найти сотню фунтов золотом.

Передо мной во весь рост стоит разорение. Когда ты получишь это письмо, я, скорее всего, окажусь в Эксетере или во Флитской тюрьме, и дом моих предков разграбят алчные кредиторы. И это моя награда за двадцать с лишним лет при дворе, на службе у королевы. На защиту Англии я тратил деньги из собственного тощего кошелька, а в благодарность получаю лишь клевету и пренебрежение. Я много путешествовал и много трудился на благо страны, но даже родичи, вхожие в спальню самой королевы игнорируют мои просьбы о помощи.

Возможно, ты ожидал, что облегчению нашего положения поможет брак юного Джона и Джейн Фермор. Так вот, по злому умыслу этого не случилось. О да, они поженились, как и планировалось, восьмого октября. Сэр Джордж явился с целой оравой приятелей, всего человек пятнадцать, с угрюмыми лицами и голосами как у проповедников на шумной площади. Они пировали и пропили, Богом клянусь, последнюю мою сотню фунтов. Малютка Джейн вошла в дом с двумя личными слугами, которые тут и остались — не с горничными, как ты можешь предположить, а с лакеями, ветеранами армии с кинжалами и всем остальным — парочка самых гнусных мерзавцев, какие только появлялись на свет. Они тащили тяжёлый сундук — приданое, казалось, едва несли.

Итак, церемонию провели — часть Мертер, часть Гаррок, а часть какой-то клирик-служка, которого они привезли с собой. По мне, так всё слишком долго тянулось — я предпочёл бы войти в церковную дверь и быстро покончить с делом. Ну вот, дело сделано, компания плотно занялась моими напитками, а новобрачных отправили в спальню со всеми возможными непристойными шутками. Ночь проходила, и многие гости уже видели лишь ножки стола, под которым валялись. Но сэр Джордж не сгибался и пил вместе с самыми стойкими. А я не забывал о своей цели. Поэтому часа в три я предложил ему пойти ко мне в кабинет, где можно пересчитать и проверить приданое.

Представляешь, что я чувствовал в тот день, Моган — этот пир, и крики, непристойности, пьянство, а мои мысли сосредоточены исключительно на финансах. И вот наконец-то долгожданный момент. Мы пошли ко мне в кабинет — я, Розуорн, и сэр Джордж, и тот кривоногий стряпчий, что составлял контракт. После небольшого вступления вошли двое слуг-солдат, притащили сундук. Когда он был открыт, внутри оказался маленький мешочек с золотом, не больше сумы, которую Белемус брал на борт «Журавля».

Заглянул я в сундук, но, боже милостивый, там больше ничего не было. И я спросил, что всё это означает. Сэр Джордж ответил, что это есть ежегодное содержание для его дочери в соответствии с брачным договором. Каждый год он будет платить ей по двести фунтов, чтобы она не стала бременем для нашего домашнего хозяйства. Но меня-то интересовало приданое, где же оно? На это он ответил, что приданого не полагается по условиям договора. «Как не полагается?» — возмутился я, — приданое полагается сразу после брака, как это всегда заведено». Но сэр Джордж сказал, что у нас другой случай. Он внесёт приданое, когда мой сын достигнет совершеннолетия.

Боже праведный, можешь представить ту сцену, Моган? Можешь вообразить, что это было? Я, разумеется, вышел из себя, и мы обменялись резкостями. Но потом сэр Джордж сказал стряпчему: «Предъяви брачный договор, пусть мистер Киллигрю видит». И мы, Розуорн и я, внимательно изучили пергамент, и я увидел, что, к несчастью, пропустил в Истон-Нестоне, когда подписывали контракт. Со мной не было Розуорна, а я привык, что он всегда у моего локтя в вопросах права, и потому я не распознал дьявольской хитрости в восьми словах, ускользнувших от моего внимания — «по достижении её супругом возраста двадцати одного года».

Нет времени описать всё, что творилось между мной и сэром Джорджем. Я полагаю, он со школьных дней не встречал такого грубого обращения. Но всё впустую. Он сказал, что никогда не имел намерения допускать растрату приданого его дочери на мои долги, знал, что с этой целью я буду подавлять собственного сына, а его дочери не вредно четыре года пожить на довольствие в двести фунтов в год, которые он ей выделяет.

Ну, и как ты понимаешь, о каком-либо выкупе за твоё освобождение остаётся только мечтать. Надеюсь, тебе повезёт, и тебя как-нибудь обменяют. Пленных испанцев куда больше, чем англичан, так что надежда всё-таки есть.

Что же касается меня — надежды мало. Не думаю, что мне удастся убедить Джейн просить у отца существенной помощи — ведь избежать этого было целью его дьявольской хитрости. Да и она — упрямая штучка, неглупая и с гранитной волей. С тех пор как её отец нас оставил, она не раз проявляла свой нрав, и поскольку единственного спасения я мог ожидать от её доброй воли, ей уступали. Её два зверя повсюду ходят за ней, скорее как телохранители, чем как слуги. И я лишь молюсь и верю, что сэр Джордж не допустит, чтобы дом, где его дочери суждено когда-нибудь стать госпожой, будет разорён или продан из-за нехватки нескольких тысяч фунтов. Однако меня это не спасет. Он без малейшего сожаления увидит меня в тюрьме, фактически, так он и сказал. А то, что я тесть его дочери, что я из древнего рода и человек выдающийся, его совершенно не трогает.

Миссис Киллигрю снова беременна, и это усиливает опасность моего положения. Твоя бабушка совсем слаба, и даже хуже того, её ночные приступы становятся тяжелее. Юный Томас в прошлом месяце свалился с дерева и сломал ногу, мы посылали за Глэпторном. Надеюсь, он хорошо её вправил, ведь молодому человеку с хромотой куда тяжелее прокладывать путь в мире. Ещё мы потеряли много овец из-за гнили, и, земли под посевами ячменя следующей весной будет, видимо, меньше, чем когда-либо прежде. Да поможет нам Бог.