Я отправляю это письмо с капитаном Эллиотом, который обещал, что его доставит. Но у меня есть сомнения, получишь ли ты его, хотя я знаю, что он заходит в порты Испании, как в английские. Молюсь, чтобы Христос Всемогущий поддерживал тебя в заключении и привёл к счастливому избавлению.

Твой любящий отец, Джон Киллигрю

Всю следующую неделю я перечитывал это письмо по десять раз на дню. И под конец заучил его наизусть, даже теперь, после стольких лет, могу повторить слово в слово. Это была весть из дома, живая нить, за которую я цеплялся в полной изоляции Возможно, в письме не было утешения, но в нём была связь с внешним миром и подтверждение того, что я всё ещё жив. Я словно поговорил с отцом — каждая фраза будто сошла с его уст, и это было как дыхание дома. Я видел всё, я знал, что они существуют и продолжают жить, и это знание придавало сил и укрепляло рассудок.

И всё-таки в январе я бросил работу над решёткой. Камень был слишком твёрдый, чтобы хоть немного продвинуться, и я сдался.

Теперь я какое-то время разговаривал сам с собой — это было что-то вроде компании, средство отогнать невыносимые мысли и страхи. Но по ночам мне стало часто не хватать воздуха. Иногда, несмотря на холод, я просыпался в поту, и не от лихорадки, а от вызванной мыслями паники. Казалось, стены сдвигаются, и камера становится размером с каменную гробницу. Я мог вскочить, кричать и до крови бить кулаками в дверь. Потом я падал на койку, пытаясь перевести дух.

Однажды ночью я не смог остановиться, я выдирал солому с лежанки и рвал в клочья грубое фланелевое покрывало. Я кричал как зверь и понимал, что схожу с ума. Я совсем обезумел. Рыдал, уткнувшись в кровоточащие руки, и в конце концов то ли упал в обморок, то ли уснул, распластавшись на полу, прижимаясь лицом к каменному полу.

Это длилось шесть или семь ночей. Темнело около шести вечера, и я знал, что до слабого первого утреннего света меня ждут по меньшей мере двенадцать часов слепой и немой темноты. С полчаса я молился вслух, просил сил, терпения, избавления, молился за Сью и отца, миссис Киллигрю, Рэли, находя в молитве тень покоя и слабый отблеск надежды.

Война, должно быть, скоро закончится, я всё ещё жив, я усну, и завтра придёт другой день. Но это чувство не доживало до середины ночи, и я, проспав часов шесть, пробуждался в смертельной панике. Я был слеп и глух и задыхался от невыразимого ужаса. Мой рот был забит толстым, удушающим слоем глины. Обо мне забыли, комендант не получал на мой счёт указаний. Теперь он тоже потеряет ко мне интерес, тюремщики не станут больше спускаться в узкий проход к трём камерам, и дверь никогда больше не откроется. Я был один, один навсегда.

Тюремщикам я надоедал каждый день. Я требовал встречи с губернатором, я должен был знать о дальнейших намерениях. И страшная смерть под пыткой казалась мне предпочтительнее погребения заживо.

Однажды, сидя на полу после полуденной еды, я обнаружил, что перестал отмечать прошедшие дни. Я не припомнил, сколько дней прошло с тех пор, как в последний раз нацарапал отметку на стене — два, десять, двадцать — неважно. Ничто больше не имело значения. Теперь я только ел то, что ставили передо мной. Мои охранники, наверное, были довольны, что к ним больше не пристают. Я перестал говорить с собой, только бормотал иногда вполголоса. И мыслей у меня больше не было.

Потом произошло нечто, принесшее неожиданное временное облегчение. Я заболел. Вызванный доктор пустил мне кровь и назначил клистир. Спустя три дня меня переместили в камеру с тремя другими заключёнными, где я оставался неделю.

Тело молодого мужчины будет продолжать цепляться за жизнь, даже когда сам он уже сдался. Спустя несколько дней я уже мог ходить. В воскресенье, которое можно было определить по звону церковных колоколов, пришли два охранника и повели меня по длинному каменному коридору в комнату, украшенную коврами, столами и стульями. Двое мужчин беседовали. Одного из них я уже видел раньше, хотя был слишком измучен, чтобы сопоставить имя с лицом — молодой человек с медно-рыжими волосами и злым внимательным взглядом. Другой был мне незнаком. Охранники удалились.

— Садитесь, Киллигрю, — произнёс младший на нетвёрдом английском. — Но вы ведь теперь говорите и по-испански?

Я сел и стал смотреть на него.

— Вы Моган Киллигрю, с которым я встречался в Мадриде? Ну да, конечно. Вы изменились. Вы выглядите гораздо взрослее.

Я и стал гораздо взрослее. Второй был одет в костюм из чёрного бархата, чуть зеленоватый от старости. Снаружи сверкало солнце.

— Вы писали сеньорите Прада. Она сказала своему дяде, и нам передали сообщение. Оно спасло вас, когда вас вторично схватили в Португалии. Не будь его, вас немедля казнили бы.

Де Сото, вот как его звали.

— Я был очень занят, иначе встретился бы с вами раньше. Ну, говорите же! Вы что, язык проглотили?

Я сглотнул и посмотрел на него. Потеребил бороду, опять поморгал, чувствуя, что свет слишком яркий.

— Его держали в одиночной камере, капитан, — произнес другой. — После случившегося в Лагуше у меня не было выбора.

Он говорил с гортанным акцентом южной Испании.

— Вы, похоже, лишили его рассудка, — сказал де Сото. — Ну, Киллигрю, сейчас мне вам сказать особо нечего. Многие решения относительно политики ожидаются от его величества, другие — от чинов меньше. А пока их не приняли, вас будут удерживать. Я могу предложить вам выбор — вернуться в камеру, где вы провели зиму, или менее суровое домашнее заключение. Последнее я могу предоставить, только если дадите клятву не убегать. Если хотите, можете сутки подумать.

Я вспомнил его: Педро Лопес де Сото, секретарь верховного адмирала Испании.

Я вдруг понял, что меня уводят, и попытался вырваться.

— Нет!

— Что нет? — спросил де Сото.

— Мне не нужно время. Я дам эту клятву.

— Очень хорошо. Вас поместят в доме капитана Кальдеса, в качестве садового работника — временно. Большего я обещать не могу.

Я облизнул пересохшие губы.

— Вы ожидаете, Киллигрю, что вас ещё ждёт расплата за побег из Лагуша. Однако жестокие убийцы капитана Буаркоса и лейтенанта Клаудио уже понесли наказание, дальнейшее ни к чему.

— Наказание... Но я... это...

— Не говорите ничего, это только ухудшит ваше положение. Тела двух английских солдат, которые совершили это убийство, были найдены в Сьерра-Пеладе, севернее Уэльвы. Возле одного из скелетов лежала шпага капитана Буаркоса. Их вина установлена. Так что об этом сейчас можно забыть.

Я не сводил с него глаз. Три года спустя я случайно столкнулся в Лондоне с майором Джорджем. Они с Крокером обменялись одеждой с двумя крестьянами, которых убили в драке из-за мулов. Изменив курс, они в конце концов достигли Бискайского побережья и на рыбацкой лодке вернулись домой. Но в тот момент я чувствовал, что потерял двух последних друзей.

— Я дам вам теперь один короткий совет, молодой человек, если, конечно, желаете получить некоторое преимущество. Вы меня слушаете?

— Да...

— Смените вероисповедание, — сказал капитан де Сото. — Примите Христа и старую веру. Без этого вас никому не спасти.

Деревья зазеленели. Долгая зима кончилась неожиданно, словно женщина сбросила плащ, и сад вдруг расцвёл. Холодные ветра ещё дули, на низких холмах за городом ещё лежал снег, но солнце просачивалось в мои кости и согревало, и давало новую жизнь. Тёмно-лиловая рана у меня на боку стала выглядеть не так страшно, остатки слабости уходили. Мне было всего девятнадцать.

Я жил как слуга, но после зимнего одиночного заключения эта жизнь казалась спокойной и исцеляющей разум. Я снова написал отцу, а также Мариане, чтобы поблагодарить, и, наконец, длинное письмо Сью.

В доме капитана Кальдеса было пять слуг, двое из них негры, но они не выказывали враждебности и проявляли мало любопытства. Возможно, они знали больше, но для меня они были обществом людей, в котором я больше всего нуждался. Единственным из домочадцев, выказывавшим враждебность и подозрительность был доминиканец отец Лоренсо, и каким-то образом мне следовало расположить его к себе. Сначала я не принял совет де Сото всерьёз, но он был хорош, какой бы мотив за ним ни стоял. Ведь если отец Лоренсо подаст единственную жалобу Инквизиции, меня, видимо не спасёт никакая защита, полученная из Мадрида.

Шло время, его враждебное отношение не менялось. Я тщательно всё обдумывал. Мне больше не приходило в голову открыто и героически противостоять римско-католическому монаху — помог реальный кошмар подземелья в Севилье. Поэтому я решил тянуть время.

Он был раздражителен и не ослаблял подозрений, но после кратких расспросов и слухов о получении какой-то предварительной инструкции из Мадрида согласился одолжить мне книги и направлять чтение.

Оно оказалось не таким уж неинтересным и стимулировало атрофировавшееся мышление. Но скоро я понял, что хожу по самому краю — монах, не отличавшийся интеллектом, во всех вопросах, не следовавших из незнания, подозревал ересь. Дискуссия с Годфри Бреттом была бы куда продуктивнее.

Прошли март и апрель, а ситуация так и не разъяснилась. Казалось, до Сото хотел снять с меня подозрения в убийстве убийства Буаркоса, и моё новое, более мягкое заключение напоминало Мадрид. Похоже, все ожидали указаний.

Минула Пасха с заполненными народом улицами и колокольным звоном. Король, говорили, был болен, но выздоравливал, и все в Испании ожидали его возвращения. Для начальника тюрьмы капитан Кальдес был человеком гуманным, такими же были и большинство его визитёров и друзей. Все они жили в страхе перед церковью. Священная Канцелярия действовала как чума, говорить о некоторых вещах можно было не иначе как шёпотом и только с доверенными людьми.

Я совсем не видел Севильи за стенами дома, который присоединялся к тюрьме и был её частью. Иногда по ночам я просыпался от удушающего ужаса, думая, что опять нахожусь в одиночной камере. В таких случаях дыхание негра на соседней лежанке становилось моим спасением и лекарством.