Глава одиннадцатая

Спустя неделю я плыл в Эль-Ферроль.

Беспринципностью, как я слышал, считают расчётливый образ действий, характерный для политиков и отличный от правильного и честного. Идеализм к такому непримирим. Но мой идеализм угас ещё в юности.

А может быть, всё это было каким-то загадочным образом связано с двуглавым орлом Киллигрю, который способен смотреть в обе стороны.

Во всяком случае, я обнаружил, что принятие католичества нельзя рассматривать как пустой жест и оставить позади. Священники церкви Сан-Педро слишком глубоко меня изучили. И это проникло в исповедальню. Лукавить и говорить о мелких грехах с этими серьёзными, терпеливыми и понимающими священниками было невозможно, и невозможно не чувствовать, что, скрывая от них нечто важное, обманываешь самого Бога.

В житейском плане обман теперь тоже был неуместен, поскольку проистекал из духовного. Приём, оказанный мне в форте Святого Филиппа, стал намного радушнее из-за смены религии, которая, совпав с изменой мистера Киллигрю, сделала моё предательство ещё более правдоподобным.

Теперь передо мной было три пути. Первый — отречься от отца и от всего, что стоит за его предательством. Второй — принять всё это, но с изумлением, непониманием и невысказанной враждебностью. Третий — приветствовать его действия, как будто давно их ждал, и предлагать дальнейшее развитие планов испанцев. Первый курс сделал бы бессмысленной смену религии и, в лучшем случае, привёл бы опять в подземелье. Второй, компромиссный, может быть, спас бы мне жизнь, но и только. А третий был лицемерием, не большим, чем уже предпринятое, и очень вероятно означал свободу внутри Испании, а в будущем, может быть, и шанс на побег.

Заснув, я часто просыпался в поту — временами из-за собственных терзаний, а иногда из-за того, на что пошёл отец, спасаясь от долговой тюрьмы.

Я легко мог представить себе ту сцену — мистер Киллигрю сидит в своём кабинете. Он в отчаянии после того, как подвёл итоги своих долгов, что случалось редко. Прежде у него всегда было в запасе другое владение, которое можно продать или заложить, возможность взять кредит или какой-нибудь богатый друг, готовый протянуть руку помощи. Но всегда был завтрашний день, на который можно надеяться — неожиданная подачка от Эллиота или от Барли, или какая-то вдруг всплывшая старая связь. Так всегда бывало раньше, жалко было бы упускать возможность... Только не теперь. Долговая тюрьма — не особенно приятное место, мой отец ее уже испробовал.

Но с ним рядом оказался капитан Эллиот.

— Десять тысяч фунтов, мистер Киллигрю. Это не больше того, что вы заслуживаете, только где вы ещё возьмёте такие деньги? Не у Тайного же совета и не у королевы. Вы не получили от неё даже звания рыцаря, которое давалось всем старшим сыновьям в вашем роду по достижении ими подходящего возраста. Все против вас, мистер Киллигрю — Годольфин, Трефузис, Трелони, Мохан, они первые вас растопчут. Но способ есть, и вполне вам доступный. С его помощью вы одержите над ними победу, получив тем самым деланное рыцарство, а также и главенство над Годольфином, Трелуорреном, Эриси, Энисом и Трефузисом. Вам не придётся собирать войско, поднимать бунт и идти сражаться. Нет-нет. Не нужно ничего делать, разве что только избавиться от пары ваших приближенных, с которыми могут возникнуть сложности в час выбора. А потом ждать, вот и всё, просто ждать, пока у ваших берегов не появятся корабли. Всё это немного приятнее, чем долговая тюрьма, в которую вы угодите, если откажетесь. Да и что реально эта война для вас? Не говорите, что вы так привержены своей религии. А Филипп когда-то уже фактически был королём Англии. Конечно, возникнут небольшие проблемы, кое-что придется урегулировать. Но их появление неизбежно, как только Елизавета умрёт, а ведь она стара и вряд ли долго протянет. Да, это ваш лучший шанс достичь богатства и славы. Ведь Стэнли и остальные сделали то же самое, когда дед Елизаветы взошёл на престол... Обдумайте это, мистер Киллигрю. Но не слишком долго. Я ухожу завтра с приливом...

Допрос в оружейной замка Святого Филиппа был странным. С ответом отца в руках они пристально изучали внебрачного сына мистера Киллигрю. Он уже выказывал признаки единомыслия со своим отцом. Он и раньше бывал в Испании, говорит на их языке, передал отцу их послание, недавно стал католиком. Всё это указывало, что незаконный сын мистера Киллигрю достаточно смышлёный (или подлый), чтобы понять направление их мыслей и следовать ему.

С другой стороны, допрос был странным, поскольку, хотя к его концу меня тщательно допросили и многое выяснили, всё оставалось неопределённо и расплывчато. Я видел, что у Энрике Кальдеса нет ясного представления о цели встречи, он знал куда больше, чем я, о собираемом флоте, но ничего о предложении моему отцу.

Энрико Кальдес отплывал в Ферроль вместе со мной. Капитан Эллиот уже отправился в Картахену, а дон Хуан де Идьякес вернулся в Мадрид. У Прады ещё оставались дела в Кадисе, но он вызвал меня до моего отъезда.

— Сеньор, — сказал я. — Я должен поблагодарить вас и Мариану за содействие прошлой осенью, когда меня схватили после побега.

Его суровое лицо цвета спелого каштана расплылось в улыбке.

— Ваш побег был забыт по причинам государственной важности... На самом деле, у меня есть для вас несколько слов на прощание, Киллигрю, теперь, когда мы наедине. Фактически, это предупреждение.

Я молча ждал.

— Во время вторжения в Англию мы рассчитываем на содействие многих людей во всех сферах. Но помощь вашего отца, как вам известно, имеет огромнейшее значение. Его стоило купить. Однако мне хочется верить, что его приверженность нам — вопрос не одного лишь золота. А ваша верность, смею надеяться, есть нечто большее, чем желание сохранить жизнь.

— Да, это так.

— А значит, когда придёт время, вы тоже станете помогать. Вы говорите на нашем языке. Вы продемонстрируете нашу добрую волю всей вашей родне и тем, кто нам не противостоит. И когда всё закончится, вы об этом не пожалеете.

Я облизнул губы.

— Но существует одна большая опасность, — продолжил он. — Вся суть военной победы на море заключена в неожиданности. Поскольку наша Армада здесь увеличивается, её присутствие не может оставаться незамеченным для английских шпионов. Что можно скрыть, так это цель.

— Да, я понимаю.

Во всей Испании о назначении флота известно лишь четверым, помимо короля. О нём не знают даже ведущие адмиралы. Я думаю, вы понимаете, что если произойдёт утечка и секрет откроется, в Англии немедля будут сделаны приготовления.

— Да.

— Когда ваш отец ответил на наше предложение положительно, первоначально вас собирались оставить в тюрьме. Однако вы можете быть полезны и должны понимать, что если информация, которой вы владеете, просочится в Англию раньше, чем мы будем готовы, это подпишет вашему отцу смертный приговор. Это должно быть вам ясно.

— Ясно.

— Вы очень привязаны к отцу?

— Да.

— Я так и думал. Ну, тогда на этом закончим. Помните — одно неосторожное слово может стоить ему жизни.

— Я понимаю.

— Прощайте, и может быть, мы когда-нибудь ещё встретимся.

Два года назад, когда бушевал шторм, я провёл неделю в Корунье, но никогда не бывал в Эль-Ферроле, который находится в двенадцати милях морем, а по суше, может быть, в сорока. А теперь, когда мы вошли в длинный и узкий, хорошо охраняемый канал, я увидел надёжно укрытые скалами гавань и город, которые невозможно рассмотреть с моря. Эта идеальная природная бухта защищена была гораздо лучше, чем Кадис, и понятно, почему английские адмиралы не стремились нападать на неё.

Когда мы прибыли, там стояло восемьдесят четыре парусника, почти четверть из них галеоны, но явно пока не готовые плыть. «Сан-Педро», «Сан-Пабло» и «Сан-Хуан» — ещё три «апостола», четыре из которых четыре мы уничтожили в Кадисе. «Сан-Пабло» — самый крупный из них галеон водоизмещением в тысячу двести тонн.

Я поселился вместе с Энрико Кальдесом, разделяя с ним и ещё двумя комнату в пансионе в центре города, где снимали жильё флотские офицеры. Мне позволили свободно бродить по городку, хотя там ничего и не было, только то, что требовалось для верфи. Вообще-то, большая эскадра ушла в Англию прошлой осенью, но была отброшена назад штормовой погодой, нанесшей немалый урон.

Как-то ночью на борт «Эспириту Санто», галеона поменьше, прибыл капитан Лопес де Сото, поставленный командовать им в Армаде, и на следующее утро меня вызвали к нему.

Он сидел за столом с остатками завтрака в своей каюте, одетый в в свободную рубаху под шёлковым домашним халатом, и слуга расчёсывал его волосы с медным отливом. Де Сото отослал слугу.

— Ну, Киллигрю, как вы устроились? Кальдес за вами присматривает? — Он не ждал ответов. — Его сиятельство дон Мартин де Падилья в Мадриде, и пока его нет, все вопросы решаю я.

— Да, сэр.

— Кальдес несёт особую ответственность за вас, но вы оба под моим наблюдением. Я так понял, вы поплывёте с нами, когда придёт время.

— Да, сэр.

— Надеюсь, вы поняли, какие обязанности на вас позже возложат?

Он помедлил. Вопросительная интонация в его голосе едва слышалась. Я не ответил.

— Все приказы придут в своё время, — продолжил он. — Мы, конечно, пока ещё не отплываем. Здесь, как видите, остаётся ещё много дел. Думаю, выйдем в море не раньше августа.

— Сэр, — сказал я. — Я хороший писарь, говорю на обоих языках. И какие бы... обязанности ни были назначены мне позднее, не могу ли я делать что-то прямо сейчас? Может быть, помогать вам или какому-нибудь офицеру?

— Может быть. Я над этим подумаю.

Когда я направился к двери, он окликнул меня:

— Киллигрю!

— Да.

— Вы приплыли из Англии с грандиозным замыслом и огромным флотом, нацеленным на разрушение Кадиса.