— Да.

— Странный будет поворот судьбы — вернуться в Англию с другим, ещё бОльшим флотом, направленным на ещё более крупную цель.

— Может быть, его ждёт такой же успех, — ответил я.

Заметив, как блеснули его глаза, я подумал, что это было неразумное замечание, двойной смысл я заметил, только когда сказал. Но в этом и заключается риск лицемерия — нужно следить за каждым произносимым словом.

В течение месяца я работал младшим секретарём в Морском комиссариате, примыкающем к верфи. Рабочее время — с семи до двенадцати и с трёх до восьми, но при хорошей организации вся работа укладывалась в два часа в день. Там было двадцать клерков, примерно столько же секретарей и дюжина старших чиновников, занимавшихся вопросами флота, однако задержки, дублирование и отсутствие организации сводили на нет бо́льшую часть усилий. Под энергичностью и преданностью долгу людей вроде де Сото скрывались слабость и растерянность. Каждое распоряжение так долго доходило наверх, почти всегда в Мадрид, что нижестоящие утратили способность принимать какие-либо решения.

А Эль-Ферроль, идеально защищённый от нападений извне, во многом не подходил для подготовки великой Армады. Он был расположен чересчур далеко от властей Испании. Единственная дорога в Мадрид вела через горы, по едва заселённой местности, сообщение по морю долгое, главные города далеко. Попытка оборудовать такой маленький городок для столь великого начинания не особенно удалась.

Вся армия обитала в палатках, на голом склоне холма, слишком много моряков чересчур спешило поселиться на борту кораблей, они потребляли предназначенные для похода припасы и заболевали ещё в гавани. Трудно было передвигаться по немощеным улицам, и при этом поднимались облака пыли, многие переулки стали просто непроходимыми из-за глубоких ухабов. Канавы вдоль дорог были забиты отбросами и кишели мухами. И почти на каждом углу стояли харчевни с огромными чайниками на треногах для удовлетворения нужд портовых рабочих, клерков и моряков. Часто в полдень я ел в какой-нибудь из них луковую похлёбку, слушая болтовню окружающих. Присутствовали португальцы, итальянцы, французы и немцы, поскольку многие корабли были иностранными.

После полудня по некоторым самым узким улочкам становилось невозможно пройти из-за спящих, а другие люди, собравшись в группы, играли в кости или, скрестив ноги, сидели над засаленными картами. По ночам раздавались крики, процветали пороки и преступления. Главные улицы в определённое время патрулировало ополчение, но время было известно, и патрулей легко было избежать. И повсюду священники, а церкви держали постоянно открытыми для месс.

Всё вокруг осыпала белая пыль. Тонкой плёнкой она покрывала весь мир, руки от неё становились шершавыми. Пыль скрипела на зубах, засыпа́ла волосы. Она была в пище, в вине, в книгах, в постели, на стульях.

За тот месяц я узнал в лицо всех испанских капитанов и адмиралов, которым предстояло командовать флотом. Дон Диего Брочеро, будущий вице-адмирал экспедиции, эмоциональный и вспыльчивый. Бертендона, сыгравший главную роль в большой битве, когда погиб сэр Ричард Гренвилль на «Возмездии». Олисте, Уркиола и Вильявисьоса — моряки с большим опытом, и ни один не стал командиром по праву рождения. Как часто отмечал Рэли, испанцы не повторяли ошибок дважды.

Аделантадо был высоким, аскетичного вида человеком лет пятидесяти, придирчивым и дотошным, и явно не терпел беспорядка, а Брочеро — сама страсть и огонь. Когда бы он ни появлялся в Комиссариате, там словно дул свежий ветер. Он отвечал за дисциплину, и не проходило недели, чтобы на виселице на пристани не болталось новое тело. Солдат-дезертир, матрос, нарушавший порядок, портовый грузчик, которого поймали на краже. Однако наказания не останавливали нарушений.

Я часто думал написать отцу, но не находил слов. Я не мог попросить его изменить своё мнение, не выдавая собственного. Не мог написать, что заключил с Испанией соглашение, и рад, что он сделал то же самое. Не мог написать, не упоминая этого ужасного выбора. Никакого смысла в таком письме. Также я не мог и заставить себя писать Сью, ведь о главном говорить невозможно, а оно слишком значительно, чтобы игнорировать.

Обживаясь, я постепенно начинал чувствовать преобладавшие в городке настроения. Иностранные капитаны не спешили отправиться в плавание. Ещё живы были воспоминания о битве в Ла-Манше девять лет назад, к ним добавлялась свежая память о шторме, сразившем их прошлой осенью. Они не так много выиграли бы от победы испанцев, а их собственные страны состояли с Испанией в неравноценном союзе или в подчинении. Они были бы рады видеть торжество католической веры, но предпочитали, чтобы ведущую роль играл кто-то другой.

Ещё имелись фанатики вроде де Сото, живущие ради одного дня победы, которых вечно жгли поражение восемьдесят восьмого и прошлогодняя сдача Кадиса, считавшие, что их судьба и единственное предназначение — набросить петлю новой Армады на горло Англии. Такие преобладали среди командования. Однако его сиятельство дон Мартин де Падилья, граф Кадо, верховный аделантадо Кастилии, придерживался умеренного курса. Здравомыслящий генерал, на чьих плечах лежала вся тяжесть кампании, не вправе был суетиться, обращать внимание на злословие в адрес герцога Медины Сидонии, оценивал по достоинству и мощь Англии, и предстоящий риск. Вся подготовка должна быть просчитана до мельчайших деталей. Когда придёт время, будь то в августе или сентябре — тогда, и только тогда он отдаст приказы, и великая Армада двинется в путь.

В этот первый месяц она постепенно выстраивалась. Прибыли ещё три галеона-апостола — «Сан-Бартоломео» и два поменьше, «Сан-Маркос» и «Сан-Лукас», а также «Альмиранте», из Ивельи, самый крупный из всех, «Мизерикордия» — португальский флагман, десять зафрахтованных немецких и фламандских частных судов и дюжина других галеонов разных размеров. Теперь этот флот стал более мощным, чем флот Англии, бравший Кадис, а на следующей неделе прибыли три тысячи пехотинцев, около пятисот кавалеристов вместе с полевой артиллерией, мулами и быками и огромным количеством снаряжения и припасов. Я считал, что здесь есть дилемма для аделантадо. Столь огромные силы, какие он сейчас собрал, пожирали сами себя. Если он хотел дальнейшего усиления, была вероятность, что армия уничтожит все припасы.

На текущей неделе — стоял конец июля, самое жаркое время лета — провели несколько важных военных советов, и на них проявились некоторые разногласия. А последний совет де Сото покинул в гневе. В этот день из Коруньи был виден английский флот.

Если и требовалось как-то подтвердить впечатление, произведённое прошлогодним захватом Кадиса, этим стало воцарившееся в Эль-Ферроле смятение. Издавались приказы и контрприказы, на корабли призывались команды, устанавливались орудия, собирались полки. Группу флиботов выслали на разведку — узнать, насколько нападение неминуемо. На следующее утро с высокой скалы над пекарней я насчитал с десяток парусов. Стоя под утренним жарким солнцем, я спокойно беседовал с Энрико Кальдесом, а про себя молился своему протестантскому Богу.

Бог не услышал. Разведчики доложили о двадцати кораблях — пять королевских галеонов, включая «Сопротивление» и «Надежду», тринадцать других больших кораблей и два флибота. «Сопротивление» было флагманом Эссекса при Кадисе, однако испанцы сказали, что корабль не несет его вымпел. Флот дерзко ходил взад-вперёд между Эль-Ферролем и островами Сисаграс западнее Коруньи, как будто бросая испанцам вызов. Англичане захватили уже полдюжины мелких суденышек, которые, ничего не подозревая, огибали мыс Сан-Адриен.

На той неделе аделантадо получил приказ от короля срочно подготовить Армаду к выходу в море. На это он ответил, что флот далеко не полностью собран — ожидаются поставки припасов, дальнейшее военное подкрепление и корабли. В частности — тридцать два корабля севильской эскадры под командованием адмирала Маркоса де Арумбуру, ещё одного ветерана сражения с Гренвиллем, с дивизией гвардейцев Андалусии на борту. Герцог Андреа Дориа спешил из Италии с флотом галер и большими силами бывалых солдат-итальянцев. Выдвигаться без этого подкрепления было бы чистым безумием.

Таковы были возражения аделантадо. Но теперь, с появлением флота Англии прямо у порога, он бы мог изменить своё мнение. Верно было бы так поступить? Брочеро настаивал на немедленном нападении, как и большинство капитанов. Но Бертендона был против, в конце концов к нему присоединился и дон Мартин. Он полагал, что флот Англии ещё невелик. На этом этапе выйти из гавани ценой возможной потери десяти кораблей и уничтожить или вывести из строя двадцать, тем самым показав свои силы, потратить ценные припасы — означало бы играть по английским правилам.

Почти неделю мы напряжённо ждали. Один-два раза в день наблюдатели сообщали о появлении английского флота в зоне видимости бухты Бетанcос. Потом корабли уходили, тревога стихала. На шестой день англичане не появились — они оставили нас в покое. И Эль-Ферроль стал возвращаться к привычной рутине неорганизованных приготовлений.

На первой неделе августа капитан де Сото уехал в Мадрид. В тот самый день меня перевели служить на галеон «Сан-Бартоломео», куда ежедневно переправляли на лодке. Ремонтом и переделками там занимались полсотни ирландцев. Никто из них не говорил по-испански. Они приплыли на шлюпе из Корка, добровольцами на помощь Испании, и я как посредник должен был переводить им приказы от мастеров.

В ту же неделю капитан Педро де Субиаур, возможно, величайший из ныне живущих эксперт по морским сражениям, с семью галерами, двумя кораблями припасов и двумя тысячами пехотинцев был направлен в Блаве, где должен был ожидать подхода Армады, что в небольшой степени помогло смягчить проблемы снабжения Эль-Ферроля. И на той же неделе в Корунью на борту датского корабля прибыл испанский шпион, англичанин по имени Пеннел. Он явился с отчётом в военный совет, и мне велели присутствовать как переводчику, поскольку он плохо говорил по-испански. На допросе присутствовали ещё четверо — сам дон Мартин, его духовник отец Сисилия, адмирал Брочеро и генерал де Гуавара.