— Да уж, жизни смерти. Люди не понимают, что значит оказаться в такой непростой ситуации, даже не представляют. Приходится... приспосабливаться к обстоятельствам. Согласен, сынок, ты правильно поступил. Хвала Иисусу, тебя вернули, и никто не пострадал из-за твоей маленькой лжи.

— Надеюсь, никто и в дальнейшем не пострадает… из-за какой-нибудь лжи.

Отец устремил унылый воспалённый взгляд в окно.

— Кое-кто в испанском флоте считал, — сказал я, — что, когда они высадятся, в замке к ним отнесутся благосклонно. Теперь уже неважно, что они думали или думают, раз на берег высаживаться они вроде не собираются… Но нельзя, чтобы слухи доползли до английского командования и оно в них поверило.

— С чего бы? Почему вдруг пойдёт слух? Никто не посмеет…

— Отец, одно меня заботит, — прервал его я, хотя ещё год назад не осмелился бы, — чтобы в доме никто не болтал попусту, не совершал никаких действий, которые можно истолковать превратно, не писал писем и не получал их, дабы не дать повода для слухов...

Я замолчал, ожидая ответ. Похоже, отец наконец-то понял, чего я добиваюсь — хочу оказать посильную помочь, при этом не требуя доверить мне опасные секретные сведения.

— А также надеюсь, — продолжил я, — что никто здесь, ни Карминоу, ни Фостер, к примеру, не станет свидетельствовать, если от них вдруг потребуют...

— Так свидетельствовать и не о чем.

— И все полученные письма тоже надо сжечь на всякий случай.

— Писем тоже никаких не получали. — Он чихнул. — Наверняка я простудился потому, что вымыл ноги в прошлую пятницу. Зимой такого делать нежелательно, просто я не мыл их после августа, а тут как раз вдруг потеплело… Послушай, Моган…

— Да, отец.

— Ты лучше других разбираешься в этом деле. Ты видел, как всё это начиналось и, похоже, увидишь, чем всё закончится. Так вот, если дело идёт к концу, пусть всё само собой закончится, и хватит об этом. Со своей стороны я обещаю молчать. Мы только выиграем от этого. Когда ты повзрослеешь, то поймёшь, какая это великая добродетель.

— Отец, я уже это понимаю. Самое главное для меня — хранить молчание как можно дольше.

Я поднялся, чтобы уйти, но отец жестом велел мне снова сесть.

— Раз уж мы обо всём договорились, теперь спешить некуда. Подвинь сюда вон тот стол, поиграем в кости.

Всю неделю и последующую я старался не отходить далеко от дома. С такими вооружёнными силами вокруг замка испанцев точно отбросят, если они вдруг заявятся. Так что, даже если отец и дал испанцам какие-то обещания, он всё равно их не исполнит. А вот повздорить с военными касательно своих прав он мог — мне хотелось оказаться поблизости, чтобы удержать его от этого шага. Когда военные только прибыли в замок, отец признал их полномочия. Это стало одним из немногих его благоразумных поступков.

Но когда наступил ноябрь, вся Англия вздохнула наконец свободно. Мобилизация в Чатеме прекратилась, призыв заморских войск приостановили, Эссекса, Рэли и Говарда вызвали ко двору отчитываться об ошибках, парламент снова собирался, военное положение посчитали оконченным. Двести человек, призванных защищать Пенденнис, отправили по домам, однако вышколенные солдаты остались, а капитан Александер даже не намекнул, что слагает с себя полномочия.

Тогда и в последующие годы я не знал некоторых фактов об испанцах. Но через семь лет, в 1604 году, когда подписали мирный договор, а Киллигрю всё так же переживали не лучшие времена, так уж случилось, что мой единокровный брат Питер, всегда имевший особые привилегии, поехал в Испанию завершать своё обучение под надзором графа Бристоля, а меня отправили сопровождать брата. Тогда-то я и повидался с давними знакомыми и узнал, что же на самом деле случилось с остальным флотом в тот октябрьский шторм.

Больше всего досталось передовому отряду, и из двадцати кораблей капитана Кесады только девять вернулось в Испанию. Вторая часть эскадры под командованием адмирала Брочеро пострадала не так сильно, а галеон «Сан-Педро» с самим доном Диего Брочеро на борту потерял мачту, и ветром его отнесло в один из бискайских портов, где пять недель ушло на то, чтобы снова сделать его пригодным к плаванию.

Адмирал Брочеро тут же пересел на флибот и снова вышел в море, но в решающую минуту флот не стал атаковать, и вся испанская эскадра рассеялась кто куда. А за полдня до этого аделантадо с большей частью флота попал в шторм чуть к востоку от островов Силли. Три дня он боролся со штормом, пока один за другим не потерпели крушение его великолепные корабли, и их не унесло ветром. Когда наконец буря стихла, флота больше не существовало. У адмирала осталось лишь четыре корабля, два из которых получили повреждения, а его собственный дал течь. И он вернулся в Испанию.

Тем временем остатки эскадры Брочеро — дюжина разнообразных кораблей — встретились неподалеку от устья Фала, но не получив дальнейших распоряжений и при этом донельзя вымотанные штормом, подождали всего двенадцать часов, а затем направились в Бретань. Не считая отдельных кораблей, которые объявлялись то тут то там, давали бой и поднимали переполох ещё несколько недель, с эскадрой было покончено. К середине ноября уцелевшая часть Армады вернулась в Эль-Ферроль.

К часу дня я миновал Пензанс и вышел на прибрежную тропу вдоль края утеса. Бо́льшую часть построек уже начали восстанавливать. Я поднимался по холму к церкви. Копли устал, поэтому я спешился и чуть ли не силком потащил его за собой.

Восстановление церкви так и не закончили, а вот дом отстроили заново. Две лошади в саду находились на попечении грума, одетого в ливрею.

Открывший дверь слуга меня узнал. В прихожей я услышал доносящийся из главного зала напыщенный мужской голос и сразу узнал мистера Генри Аранделла из Трутхолла. Мы снова пересеклись. По его словам я понял, что он обращается к Сью. Затем услышал её удивлённое восклицание, когда слуга сообщил о прибывшем госте. Меня не пригласили в комнату, Сью вышла сама.

На ней был вдовий траур.