Глава третья

Наверняка поведение мистера Киллигрю перед его отъездом в Вестминстер удивило тех, кто мало что понимал в происходящем. Мистер Киллигрю составил новое завещание. Тотчас написал дяде Генри и дяде Уильяму письма, где сообщил, что его вызывают ко двору. И поскольку дела его в полном беспорядке, а семья находится в бедственном положении, он предложил взять под немедленную опеку своих сыновей, Томаса и Генри. Также он написал Джону письмо, чтобы тот срочно вернулся в Арвнак и взял на себя управление домом и имением.

Отец велел мне готовиться к поездке в Лондон, чтобы вместе с ним — на всякий случай — присутствовать на собрании Тайного совета. В письме к Рэли он поинтересовался, какое невольное правонарушение совершил, что доклад Рэли Тайному совету получился столь неприглядным. Отец подробно отчитался Сесилу о своих стараниях на благо обороны за два последних года. Назойливо обнимал и ласкал младших детей, дал кучу наставлений миссис Киллигрю — напугал их всех. А напоследок вызвал из Розмеррина одряхлевшего Генри Найветта и надолго заперся вместе с ним в покоях леди Киллигрю.

Оставалось несколько дней до отъезда, и я решил навестить Сью. Я рассказал обо всём, что знал, хотя о серьёзных делах ничего не мог сообщить. Она сказала, что лучшего момента и не придумать для передачи письма мистера Аранделла лорду Генри Говарду. Я ответил, что мой первостепенный долг — находиться рядом с мистером Киллигрю, но если мы пробудем дольше, то я нанесу визит Говарду. И тогда Сью сказала:

— Моган, ты должен. Это правильно по отношению к нам обоим. Постарайся.

Там я познакомился с преподобным Джоном Тремерном, собиравшимся через неделю возглавить приход в деревне Пол. Одетый в чёрное, серьёзный, хотя и не похожий на Рескимера. Когда мы остались наедине, он с интересом стал расспрашивать об Инквизиции и как относится к ней Испания. Похоже, сейчас у меня появилась возможность обсудить дело, изрядно меня волновавшее.

— Мистер Тремерн, в Ферроле я познакомился с двумя англичанами, которые перешли в католичество ради спасения жизни. Как вы относитесь к таким людям?

Он гневно уставился на меня, словно вопрос поразил его донельзя.

— Как к предателям Христа, мистер Киллигрю, продавшим бессмертную душу, дабы ненадолго продлить своё бренное существование. Раз они приняли вероучение и догматы из этой... зловонной ямы, что зовётся католичеством.

— Да… да, понимаю. Один из них очень переживал, а другой отнёсся к этому проще. По его мнению, клятвы, данные под нажимом, не имеют силы.

— Отречение от Господа имеет силу, мистер Киллигрю, иначе тогда любые слова или дела теряют ценность. А вы не думали, что мученики былых времен сопротивлялись этому искушению? Среди них Хью Латимер и Николас Ридли. Они отвергли дьявольское зловоние римского католицизма. Какая польза человеку, если он приобретёт весь мир, а душу свою потеряет?

— Другой человек, — продолжил я, — тот, который переживал, рассудил, что Господь всё понимает и всё простит… И поэтому этот человек твёрдо решил по возвращении в Англию обратиться в прежнюю веру. Как вы считаете, ему это не воспрещается?

— Ему надо посоветоваться с епископом. Разумеется, закон не препятствует его обращению в прежнюю веру. Если этот человек посетит богослужение в реформаторской церкви и причастится, то это всё, что от него потребует королевская власть. Но чтобы заслужить духовное прощение, ему придётся много часов простоять на коленях и вымаливать прощение у Христа за предательство. Апостол Пётр был прощён. Возможно, этот человек получит прощение… если будет стойко и смиренно молиться.

Я услышал шаги Сью. И тут же подумал о приятном, надеюсь, не таком уж и безбожном — о ней. Через три месяца мы должны пожениться. Становится не до таких тонкостей, как угрызения совести, упадок и разрушение Арвнака, когда тебя посещает такая восторженная мысль.

Мы выехали утром в четверг, семнадцатого числа, в составе шести человек: мистер Киллигрю, Томас, Генри, я, Томас Розуорн и Стивен Уилки.

Мы не стали устраивать церемонных прощаний. Нас проводили четверо детей и горстка слуг. В тот день неистовый ветер вздымал плащи, срывал с голов шляпы и трепал лошадиные хвосты. На второй день мы поужинали в Пенхиле, но очень поздно, и хозяин гостиницы оказал нам не слишком радушный приём, поскольку с прошлого раза мистер Киллигрю задолжал ему. Затем мы направились в Девон и Дорсет. В понедельник вечером остановились на постоялом дворе в Йовиле, во вторник утром наш экипаж грохотал по длинной каменистой дороге к имению в Шерборне.

Отец возлагал надежды на эту встречу. Он думал, что сэр Уолтер расскажет, к чему ему стоит готовиться в Вестминстере. Однако здесь его и меня ждало разочарование. Сэр Уолтер после возвращения домой приболел и вообразил, что ему грозит каменная болезнь, поэтому его временно освободили от воинских обязанностей, и они с леди Рэли поехали в Бат на воды. В имении остались только Джордж Чапмен и Мэтью Ройдон, а также маленький Уолт с нянькой и прислугой.

Такое ощущение, словно я вернулся домой. Я спросил у Джорджа Чапмена, какие планы у сэра Уолтера по поводу Гвианы. Чапмен ответил, что после экспедиций 1596 года — первой с Кемисом, второй с капитаном Берри в конце года — сэр Уолтер больше ничего не планировал. Однако задумки есть, и он только ждёт подходящего момента.

Пока отец и остальные обедали, я позаимствовал отдохнувшую лошадь и погнал галопом в Серн-Эббас. Мне предстояло выполнить ужасное задание, но что поделать. Кейт Чёрчер была высокой и худенькой молодой женщиной, не сказать, чтобы хорошенькой, но видной, с длинными ладонями. У неё был нежный голос, в котором отчётливо слышался дорсетский акцент. Под предлогом покупки перчаток я заговорил с ней, и, к счастью, её мужа как раз ненадолго вызвали из лавки. Когда она узнала о причине моего визита, то разрыдалась, но не в полную силу, ведь ей приходилось сдерживаться — что вдвойне мучительно. Чуть слышно я пробормотал, как умер Виктор, и передал его послание. Она выглядела так, словно я вырвал у неё сердце. Разговор с ней всколыхнул во мне бурю переживаний о Викторе. Встреча прошла даже хуже, чем я боялся. Обратно в Шерборн я скакал с комом в горле.

Одну ночь мы провели в Шефтсбери, другую — в Андовере. В четверг заночевали в Хартли. В пятницу поздно вечером мы приехали в Лондон и остановились во «Французской лилии» на Марк-лейн, где вчетвером спали на перине из лебяжьего пуха — кровати шириной в восемь футов.

Утром мы позавтракали свежим лососем, выловленным в реке накануне вечером и поданным в небольших оловянных мисках. Томас и Генри впервые оказались в Лондоне, поэтому после завтрака мы вышли на полчаса, пользуясь тем, что мистер Киллигрю пока не спустился. Он сообщил, что плохо спал.

Мы спустились по узкой улочке к реке. Там словно целый город собрался — тьма народу. Дюжина лодочников раскачивались у ступеней и предлагали свои услуги; верейки с внутренней обивкой, одни открытые, другие закрытые, с бархатными и атласными подушками, поджидали клиентов. На реке повсюду плавали лодки. Слева от нас на фоне задымлённого неба чернели очертания башни Тауэра, полной мрачных историй о заточённых там принцах. На пристани перед Тауэром разгуливали цапли, а позади возвышались церкви. Ниже по течению был мост, проезжая часть которого скрывалась за домами. Как раз начинался прилив, и вода уже вздымалась, словно ее кто-то подталкивал. Подле кораблей и в незанятых пространствах плавали лебеди, похожие на горсти снега, нанесённые живописцем на полотно.

В одиннадцать мы собирались на улицу Лотбери пообедать с сэром Генри и леди Киллигрю, поэтому, вернувшись с прогулки, застали мистера Киллигрю, усиленно старающегося застегнуть прошлогодний красный дублет из атласа на пухлом брюшке, пока Уилки, сидя на корточках, примерял на него туфли из козлиной кожи.

Дом Киллигрю располагался недалеко, но дорога туда вела неровная — ехать пришлось по камням и подсохшей грязи. Дом представлял собой высокое и узкое величественное здание из кирпича и дерева с тремя пристройками. Семья Уильяма Киллигрю жила чуть подальше на той же улице, но дома их не оказалось. Сэр Генри сказал, что до их возвращения позаботится о Томасе и Генри.

Итак, весь обед нам предстояло терпеть, как все вокруг избегают близкого общения с нами. И дело тут не в долгах. Да, долги — штука выматывающая, но вполне сносная; даже отщепенцев терпят в кругу родственников; а вот как быть со слухами о том, что помимо долгов за этими отщепенцами водятся грехи посерьёзнее? О чуть не состоявшейся победе Армады упомянули лишь вскользь. Рэли, сказал сэр Генри, снова при королеве, высокий, блистательный, что производит ещё большее впечатление, учитывая его хромоту. Эссекс в немилости из-за того, что направил флот к Азорским островам, бросив Англию, когда над ней нависла угроза вторжения, а теперь страшно обиделся, что лорд-адмиралу Говарду раньше всех даровали титул графа. И поэтому в обиженном настроении уехал в Уонстед. Сэр Роберт Сесил вскоре собирался покинуть Англию и отправиться на аудиенцию к королю Генриху IV во Францию, чтобы убедить его не подписывать сепаратный мир с Испанией.

С Ирландией тоже хватало проблем. Сложно определить, кто бы справился с этой неразрешимой задачей. В самой Англии условия жизни и без того ухудшились: всё лето шли дожди и бушевали ветра, зима затянулась, урожаев не было, цены росли, нужда и нищета охватила деревни. Королева, слава Богу, пока находилась в добром здравии. При дворе ходили слухи, что она втайне ото всех назначила себе преемника.

Итак, обед закончился. Двух мальчиков, Томаса и Генри, собрались проводить в их комнаты, и мы попрощались. И только когда мистер Киллигрю, повинуясь невольному отцовскому порыву, отправился наверх к сыновьям, а леди Джоэль обратилась со словами к прислуге, сэр Генри тут же шепнул мне: