Глава четвертая

Мы ожидали в просторном помещении, примыкающем к королевской приёмной. Это была богато украшенная комната, с балконом для хоров и похожим на перевёрнутую пирамиду хрустальным светильником, свисающим с потолка. Время от времени в зале сновали пажи и люди в различных ливреях, только мы одни сидели и ждали. Нас не обыскали, хотя шпаги мы оставили у порога. Уилки и Розуорн находились снаружи. У дверей приёмной стояло четверо здоровяков в красном, с вышитыми золотом на спине и груди розами. Пол впечатляющего зала был усыпан какими-то ароматическими травами с резким запахом.

Я тут же вспомнил, как мы с Барли и Алазаром ожидали во дворце Мадрида. Только здесь не толпился народ и люди пересекали зал важно и неторопливо. Всё это могло бы успокоить и обнадёжить, если бы мы способны были чувствовать себя спокойнее.

Когда люди покидали приёмную, то пятились и низко кланялись. Я не знал, присутствует ли её величество королева на всех или большинстве заседаний совета, но сегодня она явно находилась там.

Девять часов переросло в десять, и десять — в одиннадцать. Порой из сада до нас доносился странный тревожный звук, словно там истязали беса, и он пронзительно кричал. Так визжали павлины на лужайках.

Возникла какая-то суматоха, и два человека с поклоном вышли из приёмной. Следом за ними вышел камергер и кивком головы поманил отца к себе. Я поднялся с места, чтобы пойти с ним, и после недолгого колебания камергер меня пропустил.

Помещение, куда мы прошли, оказалось меньше приемной. Свет шёл из трёх высоких окон и падал на узкий стол в центре комнаты. Я увидел жарко натопленный огромный камин, настенные гобелены с батальными сценами; заприметил шесть стражников в красном. За столом сидело с дюжину человек в парадном облачении; во главе стола восседала женщина.

Рядом со столом стояла скамейка, а перед ней — мягкая скамейка пониже. На неё мы преклонили колена. Всё это время царила полная тишина. Мы стояли на коленях, а на нас смотрели двенадцать влиятельнейших людей страны. Кроме великой женщины. Та рассматривала бриллиантовый браслет на своем запястье.

По левую руку от неё сидел сутулый человечек в чёрном. Я узнал сэра Роберта Сесила. Позади его стула четыре клерка что-то писали за столом. Всех людей я не мог знать поимённо, но узнал архиепископа Кентерберийского, сидевшего по правую руку от королевы, графа Ноттингемского, бывшего лорда-адмирала Говарда. Среди остальных присутствовали лорд-камергер, лорд-хранитель Большой государственной печати, граф-маршал, лорд-казначей, лорд главный судья и гофмейстер королевского двора.

Мы так и стояли на коленях, пока её величество рассматривала браслет. Тишина не нарушалась, пока королева не подняла взгляд и не кивнула.

— Мистер Киллигрю, — заговорил архиепископ, — в прошлом мы много раз получали доклады о вашем скверном поведении. Похоже, порой вы использовали почётную должность, возложенную на вас её королевским величеством, в собственных интересах. Ещё два года назад назначали комиссию, чтобы расследовать ваше злоупотребление полномочиями. Итоговый отчёт комиссии был далеко не удовлетворительным, однако её величество посчитала целесообразным закрыть глаза на эти прегрешения, предпочитая верить вашим неустанным заверениям, касающимся безопасности королевства, и что вы всецело служите королеве…

Сначала королева показалась мне молодой. Я бы дал ей не больше тридцати — каким-то чудом она прекрасно сохранилась. Но когда она поворачивала голову к окну, на лице её под слоем пудры и белил виднелись морщины. На ней был тёмно-рыжий парик, белое шёлковое платье, расшитое крупным жемчугом, с очень низким вырезом, являя свету белоснежную грудь, как это делала леди Джоэль. В ушах сверкали жемчужные серьги, на шее висело ожерелье, в котором при каждом движении отражался свет от камина, на голове была небольшая корона под стать наряду.

— Тем не менее, в прошлом месяце, когда королевство находилось в крайней опасности, пожалуй, самой большой опасности за время правления её величества, в ваших услугах нуждались как никогда. Капитан Александер отчитался о прибытии в Пенденнис 31 октября. По его словам, в замке не нашлось даже полбочонка пороха, все оборонительные сооружения стояли без надзора, орудия находились в ужасном состоянии, а людей не созвали. Также отсутствовал помощник капитана, а прислуга, отобранная вами для обороны крепости, пьянствовала. Как вы объясните всё это?

Отец начал долго и сбивчиво объяснять: отчасти оправдываться, отчасти опровергать вышесказанное. Он ссылался на большое число писем, посланных в Тайный совет, с просьбами прислать больше вооружения. Рассказывал о трудностях и зависти, с которыми столкнулся в родных краях, когда другие в своих отчётах показывали себя с благоприятной стороны, а он, соответственно, от этого выглядел неприглядно. Он бы и дальше углублялся в подробности, но его остановили. Над столом поднялась рука в белой перчатке.

— Мистер Киллигрю, почему с вами здесь находится этот юноша?

— Это мой старший сын, ваше величество. Внебрачный сын, но я его очень уважаю и ценю. Я осмелился попросить его приехать сюда, чтобы он подтвердил мои слова. Если так...

— Продолжайте, господин архиепископ.

Архиепископ перевернул пергамент. На несколько мгновений наши с королевой взгляды встретились.

— Второе обвинение. Ровно две недели назад в Дартмуте допрашивали некоего Николаса Франклина в присутствии Джорджа Карью из Кокингтона и Томаса Холланда, мэра Дартмута. Франклин, будучи на борту «Медведя Амстердама», испанского военно-морского корабля, попал в шторм и был задержан… Франклин, моряк, свидетельствовал, что слышал разговор некоего капитана Эллиота с военнослужащими. Капитан Эллиот, всем известный изменник, давно сотрудничал с испанцами. Свидетель утверждает, что в июне прошлого года Эллиот, по его словам, со своим кораблём находился в Фалмутской гавани и много времени тайно проводил в обществе Джона Киллигрю, командующего замком, и его застал врасплох королевский корабль «Журавль», после чего он сбежал вверх по реке. Там же мистер Киллигрю подкупил капитана Джонаса, командира «Журавля», взяткой в размере сотни фунтов, чтобы корабль отчалил из гавани, и таким образом дал возможность капитану Эллиоту сбежать. Эти деньги капитан Эллиот передал мистеру Киллигрю, и Киллигрю принял их, зная, что это испанское золото...

Павлины пронзительно визжали. Новоиспечённый граф Ноттингемский слегка почесал концом пера бороду.

— Ваше величество, — начал мистер Киллигрю, — господа, это возмутительно! Это подлая ложь! Вы, мадам, столь долго оказывали мне честь своим доверием, неужели вы верите в подобную клевету? Я столько лет выполнял тяжёлую работу…

— Мистер Киллигрю, — спокойно прервала его королева. — Не надо возражать. Ответьте нам, правда это или нет.

— Неправда! Клянусь своей бессмертной душой и надеждой на искупление грехов во имя любви к Христу!

— Насколько я понял, — вступил в разговор лорд-казначей, — вы уже подтвердили знакомство с этим человеком.

— Подтвердил, верно. Моя река является убежищем для любого, кто нуждается в защите. Но я общался с капитаном Эллиотом не больше, чем с другими моряками, которые время от времени причаливают к гавани и бросают якорь.

— Мы можем вызвать капитана Джонаса? — спросил лорд Батерст.

— Капитана Джонаса уже допрашивали... — ответил сэр Роберт Сесил. — Само собой, он отрицает всё вышесказанное. Есть подтверждающие показания рулевого Ллойда, находившегося на борту «Журавля» в упомянутый период. Но Ллойд, сказать по справедливости, не настолько надёжный свидетель. — Сесил осторожно понизил голос, но все чётко расслышали последние слова.

Повисло молчание. Королева бросила взгляд на часы и затем вновь повернулась к архиепископу.

— В третьем обвинении, — продолжил архиепископ, — содержатся показания подсудимого Уильяма Лава из Веймута, на днях вздёрнутого за пиратство. Лав утверждает, что «в Армаде, не так давно воевавшей против нас, находились лояльные испанцам капитаны: капитан Эллиот, капитан Барли, капитан Ламберт — им приказали высадиться на берег и сотрудничать с Джоном Киллигрю из замка Пенденнис и Арвнака, с коим они были близко знакомы. В этом отношении и во всём остальном Киллигрю совершенно точно виновен, как и в том, что взял деньги у Испании».

Я таращился на стол — смотрел на движущиеся руки, писчие перья, бумаги и восковые печати.

— Милорды, — сказала королева, — кажется, из-за чрезмерного рвения мы лишились ценного свидетеля.

Все заметили её иронично изогнутую бровь.

— Ваше величество, господа, — обратился к ним мистер Киллигрю, — это самая настоящая клевета и полнейшая ложь! Если ко мне такое отношение, то я сожалею, что кучка врагов не высадилась на наш берег, иначе я бы опроверг эту подлую ложь, отдав свою жизнь. Ваше величество, мой сын находился на испанском корабле, попав в плен после Кадиса. Он общался с Эллиотом и остальными, может свидетельствовать, что они упоминали моё имя только как врага Испании, которого надо одолеть во время высадки, но никогда не говорили обо мне как о предателе, никогда!

Все ждали моих слов. Вполне вероятно, это станет решающим моментом. Я облизнул пересохшие губы.

— Ваше величество, поскольку я говорю на испанском, то в этом походе меня использовали в качестве переводчика между испанцами и ирландскими добровольцами. Я находился на борту галеона «Сан-Бартоломео», и после шторма нас выжило считанное количество. Я видел капитана Эллиота трижды. Он знал, что я Киллигрю, и потому относился ко мне ещё хуже. Он считал моего отца не другом испанцев, а самым первым врагом, которого следует одолеть при высадке. Прежде чем Армада вышла в море, меня держали в плену долгие месяцы в таких ужасных условиях, что большинство моих сокамерников умерло. Позже я сидел в одиночной камере и на время потерял рассудок. С сыном так называемого «друга» так не обращаются.