Отец проспал почти всю проповедь, но я на такое не осмелился — вечером пастор Мертер должен был опрашивать нас по содержанию проповеди, и он бы выпорол любого, кто не сможет изложить её в общих чертах, а мне новые проблемы были не нужны.

Когда проповедь закончилась, отец зевнул и громко сказал дяде Саймону:

— Давай не задерживаться на молитву.

И вышел.

Может, он и не спал так уж крепко, потому что за обедом открыто критиковал состояние духовенства. Уилл Гаррок, сказал он, невежественный неграмотный проходимец, которому место скорее в пивной, а не церкви. А Хоукен из Филли целыми днями и ночами играет в кости и распутничает; поговаривают, что священника в Сент-Исси сожгли за тяжкое преступление, а Арскотт из Кьюберта был пьяницей и содержал шлюху и шестерых выблядков. И вообще, пришло время окончательно очистить церковь от плюралистов, уголовников и невежественных мерзавцев.

Я не знаю, как или каким образом дома узнали о том, что наша роль в происшествии в четверг ночью была отнюдь не безобидна, новость медленно просочилась, словно сковывающий тело холод. Вероятно, пять-шесть мужчин, некоторые с женами, не могут просто выйти на улицу после наступления темноты и не вызвать вопросов по возвращении.

Во вторник нас навестил сэр Фрэнсис Годольфин.

Сэр Фрэнсис, живший неподалеку от Хельстона, был заместителем лорда-распорядителя оловянных рудников, а с недавних пор стал шерифом Корнуолла. Его первая супруга Маргарет, урождённая Киллигрю, приходилась тёткой моему отцу. Сэр Фрэнсис приближался к шестидесятилетнему рубежу. Седобородый, низкорослый, в меру спокойный, в меру трезвый; они с Рэли, как поговаривали, во многом улучшили положение рабочих оловянных рудников страны, благодаря чему сэр Фрэнсис разбогател.

Вместе с ним нынешним вечером к нам явился и наш сосед, мистер Джон Трефузис. У него был пронзительный голос и кожа табачного цвета. Отец находился в замке, когда они пришли, поэтому миссис Киллигрю, которая от волнения не знала, куда деть своих чад и вышивку, пришлось выйти к посетителям в гостиную, а на нас с Джоном-младшим и Оделией не обратили внимания, так что мы остались. Когда в комнату вошёл отец в сопровождении леди Киллигрю, гости попивали белое рейнское и заедали его сладким миндальным печеньем.

Мистер Киллигрю и мистер Трефузис были невысокого мнения друг о друге, так что взаимное приветствие получилось натянутым. Едва все сели, воцарилось неловкое молчание. Чтобы его прервать, миссис Киллигрю стала расспрашивать сэра Фрэнсиса о его старшем сыне, сражавшемся в Ирландии. Но учтивый разговор быстро сошёл на нет, и, утратив свой характерный безразличный тон, сэр Фрэнсис внезапно спросил:

— Известно ли вам, Джон, что в четверг ночью кто-то пробрался на борт «Бакфаста» и ограбил судно?

— А как же? Они раструбили об этом на всю округу. Было бы трудно не услышать.

— Но как же им было не раструбить,— резко возразил мистер Трефузис, — когда негодяи похитили у них шестьдесят фунтов золотом, а одного моряка стукнули по голове и бросили за борт? Неужто им полагалось молчать? И не делайте вид, что вас это не касается.

— Меня? — отец скрестил ноги и, прищурившись, стал разглядывать пятно на своих чулках. — Полагаю, речь идёт о том, что несчастье случилось в моих водах? Мне искренне жаль, но я решительно не представляю, чем могу помочь, за исключением того, что я охотно приму любую жалобу на рассмотрение, если пострадавшим будет угодно её представить.

— Экипаж уже представил жалобу, Джон, — ответил сэр Фрэнсис. — Ещё вчера, перед отплытием.

— Вот как? Тогда они нарушили порядок. Им следовало обратиться ко мне.

— Они предпочли поступить иначе.

— Право, людям не стоит рассчитывать на вечную благосклонность фортуны. В любом случае, я полагаю, что жалоба капитана не приведёт ни к какому результату, если, конечно, распространяемые слухи соответствуют действительности. Говорят, что похищенные деньги были украдены с захваченной португальской каракки и принадлежат короне.

— По словам капитана, — пояснил сэр Фрэнсис, — корабль пришёл сюда с товаром, приобретённым посредством честного торга в порту Плимута. В течение дня и вечером в четверг члены экипажа посетили мистера Трефузиса и мистера Томаса Эниса, а также встретились с торговцами Пенрина, коим и продали большую часть товара, получив в качестве оплаты деньги и долговые расписки. Приблизительно в четыре часа утра в пятницу на борт «Бакфаста» поднялись семь вооружённых головорезов и захватили судно. Один из членов экипажа, Иезекииль Пенвезерс, в ходе потасовки получил удар в голову и принял смерть, упав за борт. Судно обыскали от носа до кормы, и все ценности были похищены, включая, разумеется, золото.

У отца не хватило выдержки дослушать эту речь до конца. Он закрыл глаза, а открыв их, вновь стал рассматривать пятно на чулках.

— Всё это я слышал, Фрэнсис. Мне всё рассказали. Со своей стороны замечу, что история, представленная капитаном судна, вызывает слишком много вопросов. Но, если всё это правда, то я выражаю ему сочувствие. Однако удивляться не приходится. Воры и бродяги совершенно распоясались, шастают по округе и совершают бесчисленные преступления. Остановит ли их кто-нибудь?

— Если капитан говорит правду, то вам, разумеется, нечему удивляться, — проговорил, заикаясь, мистер Трефузис. — Ведь один из грабителей носил свой плащ поверх ливреи Киллигрю!

В установившейся тишине кто-то внезапно заплакал навзрыд: маленькая Оделия свалилась с кресла и кинулась к матери за утешением. Миссис Киллигрю унесла дочь из комнаты, и налившееся краской лицо отца вернуло свой прежний цвет.

— Мой сосед всегда был горазд возводить на меня напраслину. Но я надеюсь, что вы, Фрэнсис, исключаете подобные подозрения?

— Что ж, не мешало бы получить...

— Подтверждение? Не хотите ли вы сказать, что я преступник? Не кажется ли вам, что, будь я причастен к этому ограблению, я едва ли был бы настолько глуп, чтобы взять с собой людей, одетых в старинные ливреи моего собственного рода? Однако на самом деле в четверг ночью я был нездоров.

— Нездоров?

— Страдал желудочными коликами. Пришлось даже разбудить нашего капеллана, так что, думаю, он сможет подтвердить, что я не покидал постель той ночью.

Мистер Трефузис с сомнением проворчал:

— Значит, это были не вы лично... Это был...

Но, на беду, именно в эту минуту в гостиную вошёл Саймон Киллигрю. Он с интересом окинул взглядом напряжённые лица.

— Рад вас видеть, дядюшка. И вас тоже, Трефузис. Я не помешал вашей беседе?

— О! — воскликнул Трефузис. — Я и не знал, что вы здесь! Но это же всё объясняет!

— Что объясняет? — поинтересовался Саймон.

— Все Киллигрю одинаковы, — изобличал нас сосед. — И границы их морали вмещают в себя больше, чем рукава монашеской рясы.

— Вы явились в этот дом без приглашения, Трефузис, — объявил мой отец. — И будет лучше, если вы его добровольно покинете. А иначе вам помогут это сделать.

— Одну минутку, Джон, — тихо сказал сэр Фрэнсис. — Вы вправе выставить за дверь мистера Трефузиса, но упоминавшаяся жалоба принята и очень скоро попадёт в нужные руки. Правда в ней или ложь, но я боюсь, что в этом всё равно придётся разобраться. А посему...

— Ну так разберитесь, Фрэнсис! Я знал, что в графстве у меня достаточно завистников и недоброжелателей, но не предполагал обнаружить среди них одного из своих близких родственников. Зачем вам это нужно? В вашем распоряжении многочисленные акры земли и процветающие оловянные рудники, так чего же вы жаждете от меня?

— От вас я ничего не жажду, и вам следовало бы это знать. Обвинения, вне всяких сомнений, ложные, тем не менее очевидно, что вы имеете в свете определённую репутацию.

— «Репутацию», Боже милостивый!..

— Именно! И если вы сочли меня своим недоброжелателем на том основании, что я посмел высказать некоторые опасения, то вы глубоко во мне заблуждаетесь. Хорошо же будет, если моряки начнут обходить вверенное вам устье реки стороной и заходить туда только в случае шторма или иных невзгод, потому что в этих местах правит не королева, а её своенравные вассалы. Добром это не кончится, говорю вам как близкий родственник и друг! Доброй вам ночи.

В следующий же четверг дядя Саймон возвестил, что он должен ехать в Гринвич, где в то время располагался двор. Отец сказал, что он всё обдумал и решил ехать вместе с братом. Затем в дорогу собралась и бабушка. Это вызвало бурю протеста. По мнению отца, леди Киллигрю была слишком слаба здоровьем, чтобы провести в седле десять дней. Бабушка же считала, что если она устанет, то можно будет нанять экипаж. Но отец напомнил, что семья близка к банкротству и не может позволить себе такую роскошь, поэтому будет лучше, если пожилая леди дождётся открытия морского пути. На это бабушка заявила, что она не в восторге от морских путешествий, что на море бушуют осенние штормы и поэтому она хочет ехать, и немедленно. Ей до смерти надоела грубая сельская жизнь, и она не будет мешать, если отец опять собрался бегать за леди Бетти. Моя бабушка хотела лишь своими глазами увидеть, что носят в Лондоне и Вестминстере, она желала повидаться со всеми своими родственниками и друзьями и, наконец, немного посорить деньгами.

В пятницу утром леди Киллигрю поднялась на рассвете вместе со всеми. Две её сумки были собраны, а маленькая вороная кобылка осёдлана. Бабушка собралась в дорогу, и никто не смел ей перечить.

Без них дома всё стало совсем по-другому. Управляющий Розуорн старался как мог, однако его авторитет был так скуден, когда домом правили Киллигрю, что без них оказался совсем никаким. А потом мачеха слегла в постель с очередным приступом печёночной колики, и как раз в это время Генри Найветт решил нанести один из своих редких визитов супруге в Розмеррин, и поэтому велел слугам подчиняться Бетии Вулверстон, незамужней сестре моей бабки, и Мэри Киллигрю, незамужней сестре отца. Однако госпожа Вулверстон проводила большую часть дня в чтении и молитвах, а тётя Мэри жила только своими ястребами и соколами. Дисциплина ослабла, еда запаздывала, а работа двигалась вдвое медленнее. Улучшения не произошло и по возвращении мистера Найветта, поскольку он погрузился в очередной запой.