Глава пятая

Я продал свою лошадь, оставил только лошадь мистера Киллигрю, продал или «заложил» украшения и прочие отцовские безделушки. Большую часть денег я отдал Томасу Розуорну, который твёрдо решил остаться в Вестминтере и устроиться на работу клерком, чтобы находиться поблизости. Он думал, что сумеет найти защитника, и это поможет вызволить отца из тюрьмы; но я сомневался, что отца выпустят на свободу, даже если он погасит все долги перед королевой. Могут всплыть новые обстоятельства, и из Гейтхауса его переместят в Тауэр. Надолго ли планы испанцев останутся в тайне, когда у них всё пошло наперекосяк? А вдруг капитана Эллиота или Ричарда Барли уже поймали?

На следующее утро я проведал мистера Киллигрю. Отец провёл бессонную ночь, и его сильно покусали клопы. Он очень мёрз, поэтому я оставил ему ещё два плаща. Покрывало на его досках сгнило, сказал он, и осталась одна только дрянная солома в качестве подушки. Еда из тюремной кухни, за которую он заплатил, вся пригоревшая. Энслоу отказал ему во всех тюремных привилегиях, мол, ему не положено.

— Сообщи миссис Киллигрю, в каком положении я сейчас нахожусь. Ничего не утаивай — в дом время от времени поступают кое-какие деньги, и преимущественное право на них должно быть теперь у меня. Если я не добьюсь освобождения... Отстань, у меня ничего нет! — крикнул он доходяге в лохмотьях, который приставал к нему, пока отец разговаривал со мной через решётку. Я кинул оборванцу пенни. — Ты чего расщедрился, Моган? Вот когда разбогатеешь, тогда и трать себе на здоровье. А пока рано!

— Отец, спи в этих плащах. А то ночью у тебя их украдут. Хочешь, я принесу книги или шахматы?

— У меня есть бумага и перо, это куда важнее. Я уже написал Сесилу. Завтра напишу королеве. И у меня есть кости... Но ни один из этих поганцев не годится для игры!

— Надеюсь, тебя скоро переведут в другое место.

— Когда увидишь Джона и Джейн, дай им понять, что дело очень серьёзное. У неё есть деньги, или она может их достать. А если Джон спокойно отнесётся к тому, что родной отец томится в тюрьме, тогда у него просто каменное сердце. Объясни обоим, что я в отчаянном положении. Дело срочное, иначе с таким кашлем я до весны не доживу!

— Я сделаю всё, что смогу. Но не отчаивайся, всё могло обернуться гораздо хуже.

Он посмотрел на меня, чуть прищурив воспалённые глаза.

— Эти старики. Многие из них недовольны мной... давно недовольны. Но Сесил! Не ожидал от него, что он будет сидеть сложа руки, как какой-то мелкий зануда, слушать всё это и молчать. А королева! Она стареет, Моган, вот что скверно. Она забывает старых друзей и заводит новых. С возрастом недовольство и претензии растут. Увы, что поделать... Завтра поедешь домой? Поторопись, чем быстрее я выйду отсюда, тем лучше.

На рыбном рынке царили суматоха и шум; за рынком, у беспорядочно разбросанных хибар близ церкви Святой Маргариты сцепились две женщины посреди улюлюкающей толпы. В подавленном настроении, ощущая вину, что не сумел помочь отцу, я повернул в пивнушку и заказал кружку пива.

Пожалуй, я ощущал вину из-за полнейшего блаженства, которое испытывал поневоле всё время. Те давние тревожные дни, боязнь худшего — весь этот мрак рассеивали только мысли о Сью. Если через два-три месяца я женюсь на ней, мир заиграет новыми красками и в мою жизнь придёт счастье. Неважно, что кто-то там обанкротился, потому что я точно разбогатею. Почти каждое утро мысли о ней подталкивали меня, подбадривали, воодушевляли, прогоняя сон, словно некто заходил в тёмную комнату и одним махом раздвигал занавески, впуская свет.

Что ж, если действовать честно по отношению к ней, то у меня осталось последнее дело.

Узкий длинный дом стоял по соседству с Дарем-хаусом. Надменный мальчишка с длинными светлыми волосами забрал у меня письмо и оставил у порога. Я ждал, пока не продрогли ноги, и тогда он меня впустил.

— Лорд Генри примет вас, когда освободится.

Я стоял на красивом мраморном полу в прихожей с высокими потолками. Откуда-то слышались звуки лютни. Эту мелодию я не знал.

Нахальный мальчишка снова прошёл в прихожую и уставился на меня. В ответ я пристально на него посмотрел, и тот первым отвёл глаза.

— Лорд Генри примет вас.

Мы поднялись по лестнице и вошли в просторную комнату, сплошь заставленную книгами. В открытом камине горел огонь, а рядом, на ковре, сидел другой красивый мальчик и перебирал струны лютни.

В кресле с раскрытой книгой на коленях сидел старик в отделанном мехом жакете. Лицо его было в морщинах, а вот волосы почему-то оставались чёрными и были зачёсаны на макушке, чтобы скрыть лысину. У него был длинный нос и чувственные губы. Моё письмо лежало на столе. В комнате одуряюще пахло фиалками.

Мы дождались, пока он закончит читать стихи:

Красавица сидела у ручья-купели,

И тени ажурные накидкою служили ей,

И лёгкий ветерок витал, и птицы пели,

И струйки звонкие бежали рядом с ней²⁰.

Старик рукой подавил зевок.

— Клод, повороши-ка угли, а то холодно становится.

Юный лютнист перемешал кочергой угли в камине.

— У нас посетитель, милорд.

— Это я знаю. Мастер Моган Киллигрю. — Лорд Генри взял со стола письмо, пробежал его глазами и только потом обратил на меня взор. — Мастер Моган Киллигрю, подойдите.

Я подошёл и встал около стола.

— Мой друг Генри Аранделл писал о тебе.

— Да, милорд.

— Он говорит, что ты способный молодой человек. Один из Киллигрю, число коих при дворе всё множится и множится. Ты знаком с придворной жизнью?

— Нет, милорд. Мой жизненный опыт ограничивается только Корнуоллом и Испанией.

— Ах, Испанией. Точно! Кажется, мистер Аранделл об этом упоминал. Тебя взяли в плен, но ты сбежал. Какое у тебя сложилось мнение об испанцах?

— Свирепые и беспощадные в бою, милорд. Религиозные фанатики. Но обаятельные собеседники.

Он окинул меня взглядом.

— Ого. Умеешь делать выводы. Клод, согласись, у него дар обобщать, не так ли?

Мальчик пожал плечами и вновь принялся щипать струны лютни.

Глаза мои, увидев девы очертанья,

Вдруг породили в жаркой голове,

Быть может, не совсем достойное желанье, —

Вы вправе высказать свои упрёки мне.

— Дурацкое окончание для такой милой песни, — сказал лорд Генри. — Ты умеешь играть, Киллигрю?

— Весьма посредственно, милорд.

— Все молодые люди должны освоить игру вместе с алфавитом. Мой наставник не позволял мне играть, был пуританином. Когда сменилась власть, его прогнали. Я всегда говорю, что обучался в период правления королевы Марии.

— Учился в период правления Марии, — повторил Клод, — страдал при Елизавете, ушел на покой, скончался и был похоронен. А на третий день...

— Клод, — строго прервал его лорд Генри, — прекрати богохульствовать, бери пример с Герберта и Артура.

Мальчик выпятил нижнюю губу, но не сдвинулся с места.

Лорд Генри принялся внимательно читать другое письмо.

— Вот это от мистера Аранделла. Из него я понял, что ты состоял на службе у сэра Уолтера Рэли.

— Да, милорд. Полгода служил у него дома секретарём.

— Почему тогда ушёл от него?

— Как вы сами сказали, я находился в плену у испанцев.

— А теперь тебе больше не рады в его доме?

— О, вовсе нет. Но я остаюсь на прежней должности. А ищу что-нибудь получше.

— Ах, что-нибудь получше. Вряд ли я смогу тебе предложить что-нибудь получше. Я не настолько влиятельный, неугоден при дворе, в роскоши не купаюсь... Клод, повторяю ещё раз, можешь идти.

Мальчик с угрюмым видом покинул комнату.

— Своенравный подросток, но до чего же очаровательный... Я так понимаю, мистер Аранделл надеется жениться.

— Что?..

— Странное желание для человека пятидесяти лет. Вкусы которого всегда отличались... — Лорд Генри ехидно прищурился. — Однако... не будем тратить на это время.

Я нервно сглотнул и уставился на божественную картину, висевшую меж книжных полок.

— Киллигрю, ты умеешь писать и говорить по-испански?

— Да, милорд.

— Редкое достоинство. Ты можешь получить интересную должность.

— Вряд ли это можно считать достоинством, учитывая, что мы воюем против Испании, милорд.

— Никакие распоряжения правителей не остановят торговлю и искусство. Какие ещё у тебя есть профессиональные навыки?

— Я кое-что понимаю в войне.

— Это качество уже теряет свою ценность, поскольку все мы устали от неё. А как у тебя дела обстоят... с дипломатией?

Он произнёс последнее слово так, словно подразумевал под его значением что-то ещё.

— У меня есть в этом опыт.

— Уверен, это ваша семейная черта. Твои родственники — сторонники Сесила, так ведь?

— Мне кажется, милорд, они всё же считают себя слугами королевы.

— А кто так не считает? Кто? Наша королева Елизавета, да хранит её Господь... Мы все ее почитаем и служим ей. Но в её великосветском окружении порой возникают разногласия относительно того, как лучше ей услужить. Я же... теперь сторонник Эссекса.

— Вот как.

— Мои друзья, Фрэнсис и Энтони Бэконы, и я — мы поддержим его сиятельство когда угодно и как угодно. Хотя я в прекрасных отношениях с сэром Робертом Сесилом и его отцом.

И только сейчас у меня в памяти всплыли слова Рэли из нашего разговора в каюте «Уорспайта» той июньской ночью, когда мы направлялись в Кадис. «Они как масло и вода — слишком разные», — сказал он тогда.

— Но Томас Говард больше поддерживает своего дядю, лорда Генри. Если ты когда-нибудь познакомишься с ним, то советую у него поучиться».

И тут вдруг лорд Генри произнёс одну фразу, в которую я просто не мог поверить. Я тупо уставился на него, уверенный, что ослышался.

— Я так понимаю, ты католик, Киллигрю, — повторил он.

— Нет, сэр! Даже представить не могу, откуда... и как могло возникнуть такое недоразумение!

Он расстегнул пуговицы жакета, стряхнул ошмётки табака с меха. Ехидное лицо раскраснелось от жара.

— В нашей стране, мой дорогой Киллигрю, постоянно возникают недоразумения. Только представь себе, как сильно недоразумения повлияли на мою семью. В отношении моего отца, графа Суррея, возникло недоразумение касательно религии и якобы захвата власти в период правления последнего Генриха, поэтому он лишился головы. Мне тогда было восемнадцать. Чуть меньше, чем тебе.