Глава восьмая

Всю дорогу домой я ломал голову над причиной неприязни Сью по отношению к Рэли. Это не поддавалось логике и потому ещё больше поражало. Всё прочее казалось вполне обоснованным, безусловно, если судить с её точки зрения. Она считала Говардов чрезвычайно влиятельными, и в этом она была права, а сэра Уолтера — выскочкой, который рано или поздно плохо кончит. Но я никак не мог понять её тон. Это не поддавалось логике.

Мы так и не пришли к согласию, когда расстались, и не договорились о следующей встрече. Следовало бы пойти на какие-то уступки, но мы оба были пока что слишком взвинчены.

На воротах сегодня стояла охрана. Длинный Питер сообщил, что Джон с женой сейчас в доме.

Тем вечером я всё с ними обсудил в большой гостиной.

Ковёр в комнате исчез, как и лучшие кресла — вместо них стояли табуретки из кухни. Остался только стол, потому что был слишком тяжёлый. Зажжённые свечи стояли в дешёвых канделябрах, в камине полыхали свежесрубленные дрова.

Юная Джейн Киллигрю заняла единственное хорошее кресло и грела руки над камином. На ней было алое платье из узорчатого бархата, а поверх него — плащ из тонкого камлота с муаровой отделкой. Такой наряд стоил немалых денег. Черные волосы свисали как портьеры по обе стороны от сцены, а сама сцена представляла собой молочно-белое лицо с чуть нанесённой на щёки красной охрой, маленькие беспощадные глаза и четко очерченные губы. Когда я заговорил, Джейн обратила всё своё внимание на меня.

— Давайте не будем тратить время на взаимные упрёки. Я вовремя вернулся и успел хоть что-то спасти, но вы сами видите, в каком состоянии дом. Через день эти люди зашли бы в спальни миссис Киллигрю и леди Киллигрю. Только эти комнаты и еще четыре других, которые Мэг Стэйбл сообразила запереть, остались нетронутыми. Даже некоторые вещи старых тёток пропали. С руки мисс Вулверстон сорвали браслет и забрали часы тётушки Мэри и её уличную обувь.

— Моя сумка пропала, — сказала Джейн. — А там были перочинный нож, типографское шило и моя печать. Прислугу надо хорошенько выпороть за то, что не уследили.

— Прислуга чтёт закон больше нас. Вмешаться они не могли. И я тоже не имел на это права. Поэтому мог помешать только по праву шпаги.

— И крутого нрава, — добавила Джейн. — Когда-нибудь это доведёт тебя до беды, деверь.

— Беда случится, если мы не ее предотвратим.

— Но как? — спросил Джон.

— С чего это вдруг мы должны решать ваши проблемы, деверь?

— Потому что это и ваша проблема, дорогая невестка. Не думай, что я и дальше буду тащить на себе эту ношу. Это ваша с Джоном ноша, а не моя. Пока отец в тюрьме, Джон хозяин этого дома, а вместе с привилегиями получил и обязанности. Джон...

— Да, Моган, я знаю, — раздражённо перебил он. — Но больше того, что ты уже сделал, я всё равно не сделаю...

— Зато твоя жена вполне может.

— Надо же, — заявила Джейн. — Так и знала, что деверь сейчас это скажет.

— А ты думала, что я об этом не скажу? Неужели сама не видишь, что тут творится?

Джон встал и сел на край стола. За столь короткое время в браке он сильно возмужал, но чего ему сильно не хватало, так это способности сопротивляться жизненным трудностям и умения их преодолевать.

— Что ты хочешь от нас?

— Так вот, если мы ничего не сделаем, кредиторы вернутся. Меня накажут за то, что я выгнал их в первый раз, но об этом не беспокойся. Волнуйся только о том, что заберут оставшееся в доме имущество и унесут с наших полей и из сараев всё ценное. Не жди от них пощады, потому что отец их не щадил, когда они находились в его подчинении. Так и будет, невестка. Может, у тебя получится отстоять платья и драгоценности, но я бы не слишком на это рассчитывал. К счастью, у нас в запасе есть ещё несколько дней.

— Что ж, — сказала Джейн. — Чего же ты хочешь от меня?

— Ещё не поздно откупиться от них.

— Сомневаюсь.

— Большинство кредиторов воздержатся от изъятия имущества, стоимость которого составляет одну десятую от суммы долга, если предложить наличные в размере одной пятой от суммы долга и пообещать в дальнейшем выплатить остальную часть.

— И во сколько это обойдётся?

— Наверное, в тысячу фунтов.

Джейн, прищурившись, буравила меня взглядом. А потом грубо хохотнула и поддела ногой полено.

— Да ты дурачок, деверь.

— Ну, это ты так считаешь. Могла бы сдержать самых назойливых с помощью восьмисот фунтов.

— У меня нет восьмисот шиллингов.

— У твоего отца есть. Эти деньги всё равно станут твоими через год-два.

— Треклятые дрова, почему их не колют! Мы всегда их кололи, так они лучше горят... Отец не станет растрачивать моё приданое на уплату долгов старика, которому следовало думать головой.

— По поводу твоего последнего высказывания замечу лишь, что твоему отцу следовало иметь некоторые представления о долгах Джона Киллигрю, когда он соглашался на брак. В конце концов, он совершил выгодную для себя сделку — породнился с древним родом в обмен на золото.

— А вот это уже наглость, деверь. Возмутительная наглость.

— Да как хочешь называй, не имеет значения. Впрочем, сейчас мы рассматриваем деньги не как средство вызволения твоего свёкра из тюрьмы. Эти деньги прежде всего сохранят твой собственный дом, обычную мебель, еду и вино в кухне. Если жадничаешь, что ж, тогда запускай кредиторов, и пусть они тут разгуливают, а сама живи на чердаке над сараем.

— Из тебя так и хлещет презрение, прямо как забродившее пиво из бочки. — Она взяла трубку со стола у камина и стала набивать её табаком из льняного мешочка. — Не знаю. Мне надо поразмыслить. К тому же...

— К тому же — что? — спросил Джон.

— Эти кредиторы не имеют права на наше личное имущество — твоё и моё. И поскольку единственное моё имущество здесь — это личные вещи, то я ничего не потеряю. Баклэн и Скиннер встанут в караул, и мало у кого получится их миновать.

— Наверное, моя мать лишится всего.

— И она снова в положении, — добавил я.

Лицо Джейн дрогнуло от отвращения — её первая явная эмоция за этот вечер. Она опустила взгляд на трубку и вертела её крупными пальцами так и сяк.

— И ты надеешься, что мой отец вступится за десяток Киллигрю только ради моего спокойствия? Вряд ли такая идея ему понравится.

— Это идею ты и должна ему подать.

Она перевела взгляд на Джона.

— Ну, а ты что скажешь, муженёк?

— Ты прекрасно знаешь, что я только за.

Он пожал плечами.

— Пока ты отправишь письмо отцу и дождёшься его ответа, пройдёт не меньше двух недель, — заметил я. — Вряд ли кредиторы станут так долго ждать. У тебя есть свободные деньги, чтобы попридержать этих людей до поры до времени?

— По-твоему, у меня в карманах золотой прииск? Так, что ли?

— А твоё судостроительное дело в Пенрине? Наверняка оно приносит деньги, а мы и не знаем.

Я наугад брякнул об этом, не удосужившись сначала всё разузнать, поэтому изрядно удивился, когда она метнула на меня настороженный взгляд.

— У меня есть немного своих денег, парень. Но эта сумма не устроит ни тебя, ни этих кредиторов... Ладно, так уж и быть, я напишу отцу.

Джейн поднесла трубку к пламени свечи, сунула в рот и раскурила, затем откинулась назад, затянулась и выпустила столб дыма из поджатых губ.

— Я продлю срок некоторых злосчастных счетов, если по моему приказу в этом доме кое-что изменят.

Джон еле сдерживался, но говорил спокойно:

— У нас тут не рынок, чтобы торговаться. Нам и без этого хватает торгашей.

— Что ж поделать, торговаться всё равно придётся. Во-первых, я хочу, чтобы половину этих шавок пристрелили. Они плодятся и спариваются, весь дом ими провонял... Ещё я хочу, чтобы мы питались в зале отдельно от прислуги и не ждали, когда те закончат хлебать свою кашу и обслужат нас... И хочу выселить твою бабку из её спальни — это единственная просторная комната, где окна выходят на разные стороны... Я хочу, чтобы дети обедали в другое время, не желаю слышать хныканье младенцев и болтовню остальных, которых давным-давно стоило приучить помалкивать... И хочу сократить наполовину бесконечные молитвы пастора Мертера... И ещё хочу... — Она замолчала и проверила, не погасла ли трубка. — Как видишь... не такие уж и заоблачные требования.

Я ждал, что скажет Джон. Тот соскользнул со стола и поскрёб жир, накапавший со свечи.

— Я не могу выставить свою бабку из комнаты.

— Отдай ей свою комнату. Это будет разумный обмен.

— Она... она же при смерти. Ей осталось совсем недолго, надо только чуть подождать...

— Она при смерти уже лет пять. И уж конечно, дышать она станет ещё хуже, если взыскатели долгов ворвутся к ней и растащат её распрекрасные ковры. — Джейн улыбнулась мне. — Это настоящий табак, не какой-то там чистец. От отца я больше не завишу, так что хотя бы на это у меня есть деньги.

— В Лондоне рассказывали про человека, — начал я, — который много курил, и когда его вскрыли после смерти, то обнаружили, что его лёгкие и сосуды прокоптились, как дымоходная труба.

Джон прошёлся взад-вперед.

— Джейн, ну сама посуди, ты нанесёшь старой леди смертельное оскорбление. Бабка даже моей матери не отдала свою комнату. Она обитает в ней уже пятьдесят лет.

— Ладно, как хочешь. Я не стану помогать, если ты не выполнишь условия. Я серьёзно, Джон, даже не рассчитывай.

— Раз она платит, то и заказывает музыку.

— Да, деверь. Рада, что ты согласен.

— Я не сказал, что согласен. Я лишь рад, что не все мы обязаны плясать под чужую дудку.

Порой мне было трудно понять, улыбается ли малышка Джейн Киллигрю или скалится.

В пятницу приехали трое почётных гостей в сопровождении слуг: сэр Николас Паркер, мужчина лет сорока, приятной наружности; сэр Фердинандо Горджес, которому только что стукнуло тридцать, высокий и смуглый, с голосом как у Рэли и акцентом западных графств; Пол Айви, в очках и узкоплечий. Первые двое были выдающимися военными, сэр Николас — начальник артиллерии вооружённых сил Франции, сэр Фердинандо — капитан и смотритель замка и форта в Плимуте.