Пока мы ужинали, я заметил, как Джейн оценивающе разглядывает сэра Николаса Паркера. Когда тот говорил, неоднократно раздавался её металлический смешок, и к концу ужина его почтение к ней сменилось раздражением. Долговязый и угловатый Генри Найветт приехал из Розмеррина изрядно пьяным, в берете поверх длинных седых волос, он пошатывался и прихрамывал. Вкупе с прогрессирующей тугоухостью это не располагало к общению с ним, поэтому развлекать троих гостей пришлось Джону и мне.

Корабль Горджеса «Майская птица» едва избежал захвата, когда погиб «Питер из Анчусена», и Горджес с огромным интересом расспрашивал меня о пребывании в испанской тюрьме, поскольку он сам в двадцать один год очутился в плену на корабле первой Армады и провёл год в заключении, пока его не освободили за выкуп. Родственник Рэли и так же горящий идеей основать поселения за морем, он, однако, поддерживал феодальный тип правления в колониях, что шло вразрез со взглядами Рэли, считавшего, что все люди равны. Уже тогда он порвал с сэром Уолтером и примкнул к сторонникам Эссекса.

Прежде чем мы встали из-за стола, сэр Николас Паркер пошарил в своём плаще, который надел во время ужина из-за сквозняков, и вытащил лист пергамента.

— Здесь кое-что важное для вас. Приказ Тайного совета, который я обязан вам вручить.

Он передал мне пергамент.

По приказу Тайного совета сэр Николас Паркер назначался смотрителем и капитаном замка Пенденнис вместо Джона Киллигрю. Все личные вещи и одежду Джона Киллигрю, если таковые имеются, следовало вынести из замка и передать в его дом в Арвнаке, и с этого момента ни он, ни его представители не будут иметь доступа к замку или его оборонительным сооружениям.

Прочитав пергамент, я отдал его Джону, которому по закону следовало прочесть его первым. Тот читал медленно, пока Джейн хмуро выглядывала из-за его плеча и пыталась разобрать слова. Закончив, Джон встал и протянул пергамент обратно через стол.

— Вы приехали не с добрым поручением, сэр Николас.

— Я приехал как слуга её величества. Я подчиняюсь приказам, мистер Киллигрю.

— Тогда мы должны подчиниться.

Джон поклонился, но так и не сел. Остальные один за другим тоже встали, сэр Николас Паркер встал последним, и ужин завершился в ледяной атмосфере.

На другое утро Джон, я, Карминоу и Фостер пошли к замку, чтобы получить от служащего вещи, оставленные мистером Киллигрю — мы могли претендовать на них по праву. Пол Айви уже вовсю трудился — такой серьёзный и в очках, проводил измерения. Вскоре упряжка лошадей и группа рабочих примутся выкапывать камни и выкорчевывать деревья, претворяя в жизнь его планы по переустройству. Обратно мы шагали молча — каждый наверняка размышлял о конце эпохи Киллигрю, управлявших замком почти шестьдесят лет. Так проходит мирская слава...

Я отправился в Труро, чтобы взыскать долг с брата Чадли Мичелла, как велел мне отец. По дороге, любопытства ради, прошёл мимо дома Кэтрин Футмаркер и поражённо уставился на тёмное пятно на траве вместо него и два дерева с искривлёнными стволами, наполовину сгоревшие.

— Её выгнали в сентябре, — пояснил Джон Мичелл. — У неё дурной глаз. Она ушла на запад, в направлении Пенрина. А потом две недели назад вернулась... Когда об этом узнали в городе, народ взбесился. С десяток человек пошли к ней с палками и камнями. Она вовремя успела уйти, как и её чёрная псина и все остальные. Её бы избили, но она успела далеко убежать. Они подожгли дом, посчитав это самым верным способом обезопасить себя от зла.

Я облизнул губы.

— А куда она направилась в этот раз?

— Её видели в Сент-Эрме, она шла на восток. Наверное, ушла навсегда, да и к лучшему. Я не настолько уж сильно настроен против неё, как Чадли, но вокруг столько народу с параличом и золотухой — кто ж знает, почему такое творится.

Перед отъездом из Труро я навестил одну пожилую женщину, которую Футмаркер называла своей подругой. Женщина мало что знала, но рассказала, что Футмаркер частенько упоминала о своей племяннице в Бристоле. Наверняка она направилась именно туда. Но время года сейчас совсем неподходящее для путешествий.

Река около Труро так петляет — мало того что приходилось делать большой крюк, так ещё добраться до Толверна можно было только на пароме...

Когда я приехал, Сью была с леди Аранделл. Полчаса я ждал, когда Сью останется одна. Я решил, что благоразумно не обниматься с ней, но сел и тихим голосом поведал ей обо всех событиях, произошедших с момента нашей последней встречи.

Я заметил её сдержанность и отчуждение. Но через десять минут мы снова стали непринуждённо общаться, как и раньше. Я рассказал ей о Кэтрин Футмаркер; теперь меня мучила вина и раздирали самые противоречивые эмоции. Прежде я считал правильным, что выгнал её из дома, но теперь этот поступок казался мне неоправданным и бессмысленным.

Потом между нами повисло долгое молчание. Оно подействовало бы на меня умиротворяюще, если бы не лёгкое напряжение, до сих пор ощущавшееся в её поведении.

— Моган, у меня новости для тебя.

— Рассказывай.

— Помнишь, я говорила, что сестра Филипа пригласила меня к себе в гости в пригород Лондона. Я решила принять её приглашение.

— Да, помню, ты упоминала. Наберёшься там новых впечатлений. Ты надолго уезжаешь?

— Всё зависит от твоего решения.

— Тогда пусть это продлится недолго, по возможности.

— Но я подумала, что ты мог бы тоже приехать в Лондон в январе... Мы могли бы, если захотим, пожениться там.

— Ох, милая, да с радостью! Если ты только об этом хотела сообщить... Словно мы на всю жизнь разлучаемся...

— Нет, не только об этом. Но наверное, мне лучше никогда не сообщать эти новости. Моган, я планирую пожить у Амелии Рескимер. В том приходе я могу попросить огласить нашу помолвку. Если ты... если ты согласен принять предложение Генри Говарда, я одолжу тебе денег, чтобы обосноваться в каком-нибудь небольшом доме, и мы поженимся в середине февраля. Скорее всего, в конце года нам придётся вернуться сюда, чтобы уладить дела с наследством Филипа, но мы можем считать Лондон своим постоянным местом жительства.

Странно, что она вдруг решила покончить с мелкими разногласиями. Но наша любовь этим и отличалась — она напоминала солнце, что опускалось в глубокое тёмное ущелье и освещала всё вокруг.

— Дорогая Сью, я понимаю твои чувства. Но у меня есть предложение. Твоих средств хватит нам на полгода?

— Без учёта твоего жалования? Думаю, да.

— Леди Годольфин сказала, что Филип оставил тебе весьма солидное имущество.

Она откинула чёрную чёлку со лба.

— Я уже говорила. Право распоряжаться практически всем имуществом ограничено порядком наследования.

— По словам леди Годольфин, Марк Рескимер возмущался, что всё наоборот.

— Марк всегда будет возмущаться, даже если семь лишится только одного паршивого домишки. Ты больше веришь леди Годольфин или мне?

Я встретился с ее взглядом. Он сверкнул негодованием.

— Конечно, тебе! В любом случае, своё оставь себе и делай с этими деньгами что пожелаешь. Я предлагаю вот что. Если ты сможешь содержать нас полгода и при этом не израсходовать все средства, это даст мне возможность сначала присмотреться к должности, прежде чем брать на себя обязательства.

Она улыбнулась.

— Ты возьмёшь на себя обязательства, женившись на мне в феврале.

— Я возьму на себя обязательства, только чтобы жениться на женщине, которую люблю. А не чтобы служить человеку, которого я презираю.

— Неужели первое не станет достойным вознаграждением за второе?

— Ради женитьбы на тебе я бы согласился выносить мусорные баки Бедлама. С радостью бы это сделал. Я лишь прошу, чтобы наши первые месяцы брака не были... осквернены чувством, что мне пришлось поступиться своими принципами, притворяться... Такое ощущение, словно я покупаю самое ценное с помощью самого презренного.

Я встал, вновь рассерженный отчасти на неё, отчасти на себя. Пока я говорил, на меня навалилось осознание, на что мне пришлось пойти в Испании, чтобы выжить. А теперь я вдруг проявлял такую щепетильность в подобной мелочи. Если уж говорить серьёзно, чем мне не угодил лорд Генри Говард? Не сопротивляюсь ли я из чистого упрямства? Он образованный, одарённый, проницательный и понимающий в искусстве. Или всё моё отвращение и неприятие — лицемерие?

Однако те уступки, на которые я пошёл в Испании, не облегчали дело, а напротив, задевали за живое, мучили, и от этого я злился. Так разве это мелочь? Прежде я торговался с врагом. Но торговаться с любимой девушкой — это куда хуже.

Она тоже встала.

— Так что ты хотела мне сообщить? — спросил я.

— Тебе это не понравятся, Моган. Томас попросил моей руки.

Окно выходило на задний двор — слуга колол дрова топором. Однообразный, но неравномерный и гулкий звук, напоминающий стук лопаты по крышке гроба.

— И что ты ответила?

— Что дам ему ответ в январе.

— Ты... ты не рассказала ему о нас?

— Пока нет.

— Почему?

— Я посчитала, что так лучше. Спешить некуда.

— Лучше? Для кого лучше?.. Сью, я в замешательстве, я...

— Прости.

В комнате будто стало нечем дышать.

— Томас... ты же всегда его... избегала, недолюбливала. Какая-то бессмыслица. Он же практически помолвлен с Бриджит Мохан.

— Он обручится с ней в следующем месяце, если я откажу ему.

— Если откажешь? Господь милосердный! Сью, посмотри на меня, о чём ты говоришь? Как ты со мной поступаешь?

Но она отводила взгляд.

— Сначала я подумала, что не надо тебе говорить. Но потом...

— Сью, ты любишь меня?

— Ты прекрасно знаешь, что люблю.

— Но под... под любовью ты явно подразумеваешь что-то другое, а не то, что я имею в виду... И что значит — ты ещё не решила? Получается, весь этот разговор о...

— Нет, Моган, я подразумевала именно это, но не пойду с тобой под венец, если ты не сможешь обеспечить мне уверенность в будущем, хоть какую-то надежду на продвижение по службе. Я не раз говорила тебе, что жизнь с родителями многому меня научила. Нужда, тревога, тяжёлая работа, скудное пропитание, хвори... Всё это закалило мой характер... Жизнь с Филипом сделала меня еще более трусливой, а не смелой. Порой мне кажется, что я неподходящая для тебя жена. Тебе нужен кто-то гораздо более целеустремлённый, кого не испугают невзгоды и лишения...