Глава девятая

Я рассказал Дороти Киллигрю о Кэтрин Футмаркер, и она расплакалась, что больше её не увидит. Миссис Киллигрю никогда не считала Футмаркер ведьмой, а лишь другом с даром исцеления. Никогда её не боялась, как боялись её другие сильные личности. Миссис Киллигрю лишь тянуло к Кэтрин, как тянуло и меня, разве что суеверного страха, одолевавшего меня, она совершенно не испытывала.

Я многое повидал в нынешнем новом столетии. После прихода к власти Стюартов появились безумные законы, направленные против ведьм. Тысячи человек — как минимум тысячу ежегодно — сжигали, топили и вешали по малейшему подозрению в колдовстве. Поэтому снисходительное отношение Дороти Киллигрю к Кэтрин Футмаркер бросалось в глаза, как свет гавани при шторме.

Пока я находился в отъезде, передача полномочий по управлению замком завершилась, и трое гостей уехали из нашего дома. Капитан Александер остался служить под началом сэра Николаса Паркера, но сотню человек из роты отправили обратно в Плимут. Рэтклифф и Челленор вернулись с двумя приставами, твёрдо намереваясь вломиться в дом, но Джейн встретила их и откупилась — отсрочила выплату долгов. Где она добыла деньги, никто не знал, а супруг так тем более, но это спасло положение. Над нами всё ещё висела её угроза изменить порядки в доме.

На Рождество день стоял туманный и промозглый. Большую часть дня и ночи я думал о Сью. Порой я уговаривал себя, что с её стороны это была лишь пустая угроза и притворство — она просто хотела мне помочь и на самом деле не собиралась идти на это. А порой я сравнивал наши с Томасом кандидатуры, как, вероятно, сравнивала и она, и понимал, что если бы ее не тянуло ко мне (а на большее я уже не рассчитывал), выиграл бы Томас Аранделл. От этой мысли меня кидало в пот, и я еле сдерживался от желания прямо сейчас сорваться и поехать в Толверн — убедиться, что Сью всё ещё принадлежит мне.

Я много размышлял над её характером, раскрывшем для меня новые лепестки — или всё же шипы? — во время нашей последней встречи. Одно совершенно ясно, сколько бы она ни отрицала: Филип Рескимер оставил ей приличное состояние. Хотя Томас и предпочёл бы жениться на Сюзанне Рескимер, но ради какой-то бедной вдовы не стал бы упускать возможность породниться с влиятельной семьёй Моханов. Да и Сью была уверена, что леди Аранделл не станет особо возражать против её кандидатуры.

Тогда почему она вновь и вновь лгала мне? Потому что под предлогом нищеты хотела оправдать брак с Томасом? Хотела, чтобы я нуждался в деньгах, не сопротивлялся и принял предложение лорда Генри Говарда?

Почему она так настаивает, чтобы я поступил на эту работу? Хочет породниться с семьёй, с которой связаны детские воспоминания? Или это прямодушие человека, весьма далёкого от Лондона, знающего только одно значимое имя и имеет только одну рекомендацию? Или это навязчивая идея обеспечить себе будущее и твёрдая решимость выстроить жизнь по известному сценарию?

Возможно, я приписываю её мыслям и поступкам излишнюю расчетливость. Возможно, природное чутьё и женская нелогичность столкнулись с трезвым и беспристрастным умом — в стремлении найти внешние причины она их упростила, хотя они такие же сложные, как уравнение Томаса Хэрриота.

Бог с ними, с этими причинами, гораздо важнее, что она стала сильной личностью и твёрдо вознамерилась с помощью сладкозвучных здравых рассуждений выстроить по шаблону собственную жизнь и — если я позволю — вмешаться также и в мою. Она любила меня — несколько по-своему — и верила в мои таланты, в меня самого, была готова связать свою жизнь с моей за определённую плату. Готова была обменять своё тело, которым я обладал однажды и от этого желал его ещё сильнее, на моё согласие с выбором рода занятий. Порой я размышлял, так ли уж свирепа зверюшка, на которой женился мой единокровный брат, или очевидное на самом деле менее опасно?

В день святого Стефана на ужин пришел сэр Фердинандо Горджес и заговорил о Рэли и его блестящем, но провальном начинании, — плавании на Азорские острова. Высадившись на остров Фаял с войском в двести пятьдесят человек, под смертоносным обстрелом испанцев, превосходящих их числом вдвое, Рэли лично возглавил атаку через полосу прибоя и захватил берег, а когда его людей отбросили от хорошо защищённой крепости, сам повёл солдат — без доспехов, в одном только латном вороте. В сопровождении одного офицера и всего десяти человек он прохромал милю вверх по каменистому склону под градом пуль, рвавших на нём одежду. Офицера ранили, а двум солдатом снесло головы. Когда Рэли достиг крепости, остальное его войско, завидев, что он ещё жив, собралось с духом и двинулось к нему, и уже через час крепость пала.

Я никак не мог понять наприязни Сью к сэру Уолтеру; но с учётом ее требования кое-какие подозрения во мне укрепились по ходу рассказа Горджеса. Сэр Уолтер — единственный её соперник в борьбе за моё глубочайшее восхищение и преклонение. И не имело значения, что восхищение и преклонение перед ними обоими выражалось по-разному. Она хотела владеть мною единолично.

Наутро я получил письмо от Сью, доставленное рыбаком по реке. Она написала:

Любимый!

Ты пообещал жениться на мне на моих условиях, и я понимаю, что ты осуждаешь меня за это.

Я никогда и не утверждала, что я хороший или замечательный во всех отношениях человек, и если ты считаешь, что я растеряла добродетели, согласно твоим понятиям, то я освобожу тебя от данного слова, если ты этого желаешь.

Но помни, Моган: я желаю тебе только добра; я люблю только тебя, и если мы поженимся, то буду тебе верной и преданной женой до конца жизни.

Сюзанна

В тот день, переменившись в чувствах, я написал лорду Генри Говарду, что с радостью приму его любезное предложение о работе и приеду в Лондон в середине января.
«Надеюсь в это время иметь честь приступить к своим обязанностям.

Ваш смиренный и покорный слуга, Моган Киллигрю».

Благодаря Горджесу я смог отправить письмо армейской почтой. Также я написал Сью о том, что отправил письмо.

Дороти Киллигрю, узнав, что в начале января я женюсь на Сью в Лондоне, спросила, не провожу ли я во время поездки свою сестру Оделию до Тотнеса.

— Она последняя из старших детей, Моган, и было бы неправильно оставлять ее здесь в такое время. Все остальные еще так молоды, что вырастут вместе и не заметят перемен. В Тотнесе живет сестра твоего отца, леди Биллингсли, она согласилась взять к себе Оделию. Для нее будет лучше уехать отсюда.

По ночам я просыпался и думал о том, что Сью живет в одном доме с Томасом. Не то чтобы он представлял для нее реальную физическую опасность, я понял, что она способна за себя постоять, но материальное искушение было налицо. Как долго она будет следовать велению сердца, а не разума?

И все же, при таких деньгах на кону она была мне верна. Всё это время оставалась собой. Сними я ее с пьедестала, на который ее вознес мой идеализм, и разгляди в ней простого человека, со всеми ошибкам и заблуждениями, разве не был бы я благодарен ей за эту верность? Достоин ли я большего?

В день памяти убиенных младенцев прибыли еще два кредитора, и Джейн Киллигрю снова откупилась от них. Позже она спросила у меня:

— Ты встретишься с отцом в Вестминстере?

— Думаю, да.

— Тогда позволь мне предупредить тебя. Деньги, что я тут плачу — оплата наше с Джоном спокойствие. Ни ты, ни твой отец, ни кто-либо другой из вашего окружения пусть не думает, что я намереваюсь оплатить все его долги. Я сообщаю его местным кредиторам, что его схватили лондонские кредиторы, и он до конца своих дней не вернется в эти края. Пока все верят. Но если твой отец решит кому рассказать, что здесь еще остались деньги, клянусь, он убьет и этого гуся, несущего хотя бы маленькие золотые яйца.

— Я ему ничего не скажу.

— А пока что мой человек Баклэн вникает в дела поместья Джона...

— Ты хотела сказать — поместье мистера Киллигрю?

— Да, всё правильно, но ведь в тюрьмах долго не живут... Так вот, выяснилось, что несмотря на мотовство твоего отца, поместье приносит около тысячи фунтов дохода в год. Твоему отцу придётся оформить доверенность на Джона и успеть это сделать до того, как Джон поедет в Лондон. Ты проследишь за этим?

— Я прослежу, чтобы эту мысль до него донесли.

— Удостоверься, чтобы он воспринял эту идею правильно. Со всеми долгами ему никогда не расплатиться, но многие его долги умрут вместе с ним. Чтобы дети не умерли с голоду, те скудные средства, которые поступают в поместье, надо как-то сберечь, а не растратить.

— Спорить не буду. Джейн, не окажешь мне услугу?

Она вскинула тонкие, словно нарисованные брови.

— Чего ты от меня хочешь?

— Я узнал, что требование относительно спальни леди Киллигрю отложили на неделю-две. Можно попросить тебя повременить и с сокращением численности наших собак, хотя бы до моего отъезда?

— Ты такой слабонервный, что ли? Вот уж никогда бы не подумала.

— Да, я согласен, что дом переполнен. Но бо́льшую часть псов я знаю по именам и не хочу смотреть, как будут убивать моих старых друзей.

— Не убивать. Я подумываю кинуть их в гавань и посмотреть, не доплывут ли они до Сент-Моуса.

Она скрылась от меня за завесой волос, так что я почти не видел её лица.

— Наверное, ты бы хотел, чтобы точно так же поступили и с детьми, — хохотнула она. — «Что она за чудовище», наверное, думаешь ты, деверь…

— В шутку разве что думаю.

— Естественно, — кивнула она. — В шутку. Но лучше жить с человеком, не питающим иллюзий — и даже в шутку.

— Всегда найдётся такой человек, на чей счёт мы заблуждаемся, — заметил я.

Тем вечером леди Киллигрю каким-то чудом, пусть и с великим трудом, но спустилась к ужину. Причиной этому стал визит Ганнибала Вивиана из замка Сент-Моус. Вивиан всё ещё оставался на должности смотрителя и поторопился приехать, чтобы посовещаться с сэром Николасом Паркером по поводу нового вооружения замка Пенденнис. Наступил вечер, не время для отъезда домой, поэтому он отужинал и решил переночевать у нас. Ганнибал Вивиан уже много лет дружил с леди Киллигрю и всегда относился к ней очень почтительно.