Глава одиннадцатая

За последующие две недели я видел её всего пару раз. Что-то меня удерживало от встреч, а она не настаивала. Мы посмотрели комнаты на Грейт-Картер-лейн и решили снять их. Апартаменты располагались в хорошем районе и были благоустроенными. Жильё оказалось ещё лучше, чем я представлял, однако она не сказала его стоимость. По её словам, пусть годовая арендная плата будет считаться свадебным подарком.

За это время я много раз я сходил к Генри Говарду, и работа вроде не предвещала ничего дурного. Письма, написанные мной на испанском, касались торговых дел и были вполне себе безобидные. Если в них и содержалась шифровка, то я её не заметил.

Я всё больше склонялся к тому, что вся причина моей неприязни к лорду Генри кроется в одном сказанном им предложении. Лорд Генри сказал, что ему по душе сама идея нанять меня, потому что во мне якобы есть качества, которые он видит в себе. Сознание с пеной у рта отрицало всяческое сходство, но подсознание его признавало. К счастью, оно выражалось не в моём двойственном отношении к женскому полу, а касалось родовых качеств Киллигрю — гибкости и податливости. Снова двуглавый орёл.

Я близко общался с испанцами, перешёл в католичество; я был уже не тем всецело преданным и упёртым человеком, как прежде. Сделки с совестью также не прошли даром и изменили меня. Как и уступка, на которую я пошёл ради Сью.

Я гулял по городу с Томасом. Мы сидели в тавернах и пивнушках, пробовали разное пиво, гасконские вина, мальвазию, херес, отведали нежные шафранные кексы с изюмом. Порой я напивался, впервые в жизни, и Томас помогал мне добраться до дому. Мы ходили к зверинцу, что рядом с Тауэром, и глазели на львов и тигра, рысь, дикобраза и орла. Мы ходили посмотреть на медвежью яму, как четыре пса травят большого бурого медведя, и очень часто собаки терпели жестокое поражение. Ещё мы ходили в Брайдуэлл и видели, как там повесили с полдюжины человек: одного за изнасилование, второго за убийство, третьего за кражу шляпы стоимостью в два шиллинга. Каждый приговоренный по очереди вставал с верёвкой на шее на телегу, затем телега отъезжала, а друзья преступников тянули их за дёргающиеся ноги, помогая им побыстрее умереть.

Время пролетело, приближался день свадьбы. Её назначили на девятое февраля.

Мы должны были пожениться в полдень. Я встал на рассвете, и в кои-то веки Томас был в своей стихии. Ему нравилось красиво одеваться, он любил музыку и торжественные церемонии, когда сам не был главной причиной торжества. За эти недели в Лондоне мы хорошо поладили, чего не случалось прежде, у нас дома, где его всегда затмевали Джон и Белемус, и меня тронуло, когда после завтрака он подарил мне букетик розмарина, перевязанный жёлтой ленточкой, который мне следовало держать всю церемонию. Розмарин олицетворял мужские качества и был традиционным подарком, но я об этом не думал, меня взволновал сам жест Томаса.

Когда я приехал в Лондон, то заказал обручальное кольцо, покрытое эмалью, с крошечными бриллиантами, обрамляющими двуглавого орла Киллигрю. Сэр Генри одолжил мне денег на эти необходимые расходы, но сам не мог присутствовать на свадьбе, поскольку прислуживал королеве, которая этим утром отправилась в Гринвич. Собиралась приехать леди Джоэль, а также дядя Саймон, который, к моему удивлению, вполне искренне пожелал мне всего самого наилучшего, а его сын Стивен был на моей свадьбе другом жениха.

Часов в восемь я пошел попрощаться с сэром Генри. Он улыбнулся, увидев меня, и сказал:

— Ну что ж, Моган, это счастливый для тебя день. И такой пригожий. Всё хорошо?

— Всё прекрасно, сэр, благодарю.

— Жаль, что я не могу вспомнить твою невесту. Говоришь, я видел ее пару лет назад?

— Да. Но сейчас мы живем там, где собираемся жить...

— Да, конечно... А что там с твоей работой на лорда Генри? Все хорошо?

— Хорошо.

— Связь с ним может оказаться полезной, он в хороших отношениях с графом Эссексом, а тот высоко поднялся. Став графом-маршалом Англии, милорд Эссекс снова пребывает в прекрасном расположении духа. — Мой двоюродный дедушка нахмурился — Хотел бы я знать...

— Что знать, сэр?

— Что на уме у королевы. Сейчас лорд Эссекс практически способен управлять ею. Мало-помалу она уступала ему, а он ее завоевал. Часто в таких случаях кажется, что стареющая женщина полностью находится во власти блестящего молодого человека... И все же никто на земле, ни мужчина, ни женщина не властвовал над королевой с момента ее восшествия на престол сорок лет назад. Ее прирожденное величие настолько огромно, что если он не будет осторожен, то погубит себя... Если это случится, постарайся, чтобы он, падая, не потянул тебя за собой.

— Лорд Генри за последние дни так же сильно сблизился с сэром Робертом Сесилом. На этой неделе он ежедневно ему писал.

Сэр Генри затянул шнурки на дублете.

— И что же их, интересно, сблизило?

— Я считаю, сэр, что раз уж я работаю на него, то обязан хранить его секреты.

— Да... да, безусловно. Мне не стоило спрашивать.

— Могу сказать лишь, что во многом это связано с Шотландией.

— Дела в Шотландии?

— Дела в Шотландии. Ничего определенного.

— Значимость писем, Моган, зависит от тех, кто их пишет и читает. Когда королеве за шестьдесят, мы все идем по канату, натянутому через пропасть. Она очень страдает от ревматизма и головных болей. Что угодно может произойти со дня на день.

— Надеюсь, что ничего не произойдет.

— Все на это надеются.

Сэр Генри расправил бархатные чулки, обтягивающие его тонкие голени.
— Но сейчас это не должно тебя беспокоить, Моган. Я хорошо помню, словно это было вчера, как твой отец впервые появился при дворе таким же молодым и энергичным, как и ты. Его воспитал отец, мой старший брат, и мы все считали его красивым молодым человеком. Королеве тогда было за тридцать, и кое-кто надеялся, что он попадется ей на глаза и сделает карьеру, как Лестер, Рэли и Эссекс. Но этого не случилось. Возможно, ему не хватило стати…

— А мою мать вы знали? — спросил я.

— Что?— переспросил сэр Генри, почесывая бороду. — Что? Твою мать? Ах да, я ее знал.

Я уставился на него. Вопрос вырвался сам собой, и я не ждал ответа.

— По-моему, я единственный из нашей семьи, кто был с ней знаком, — продолжил он. — Твой отец, как это обычно случается у молодых людей с привлекательной внешностью и хорошим воспитанием, впервые окунувшихся в придворную жизни, завёл ряд любовных интрижек. Несерьёзных, конечно, а твой дед с бабкой, принимая во внимание свои огромные долги, искали богатую наследницу, с которой его можно обручить. А потом он встретил твою мать, и похоже, влюбился в неё. Уроженка Лондона, не из знатной семьи, но она обладала особым обаянием, и мне показалось, что твой отец даже подумывал жениться. Однако твоя бабка не позволила — а ты знаешь её напористый и решительный характер — и связь их прервалась. Я совершенно уверен, сухо закончил сэр Генри, — что это был единственный раз, когда твой отец любил кого-то, кроме себя.

— Как её звали?

— Моган, как и тебя. Только это была её фамилия, а тебя назвали Моганом. Вскоре после твоего рождения прокатилась эпидемия чумы и затянулась на целый год, как иногда бывает. И вся семья Моганов слегла с этой болезнью. Против воли родителей твой отец поехал на берег Темзы, где они жили, и забрал тебя. Он нанял кормилицу и привёз тебя в Корнуолл. Леди Киллигрю сильно рассердилась, поскольку как раз в это время она устроила в Арвнаке приём в честь помолвки для семьи Монк, на дочери которой женился твой отец позднее в том же году. — Сэр Генри улыбался, засовывая платок в карман. — Во время торжества в честь помолвки тебя держали на кухне и выдавали за сына Сары Эмбл, которая тогда о тебе пеклась! Но я уверен, что Дороти Монк после свадьбы никогда не возражала против твоего присутствия; наоборот, такую любящую мачеху трудно сыскать.

— Да. А какой была моя мать?

— Внешне? Высокая, крупноватая для женщины. Голубоглазая, темноволосая. Ты чем-то похож на неё. Я видел её всего один раз, но меня впечатлила её наружность.

— Вы не знаете, где её похоронили?

— Понятия не имею. Тогда она не умерла, могу предположить, что она всё ещё жива... Ей около сорока лет.

— Не умерла? Но как...

— Она выздоровела, а вот отец её умер. Его звали Уильям Моган, он лечил травами и жил рядом с причалом Отшельника. Кэтрин Моган продолжала знахарское дело отца ещё несколько лет, исцелила многих и стала известной; потом она попала под горячую руку кому-то из гильдии и уехала из Лондона.

Сэр Генри перехватил трость.

— Я слышал, она подалась в юго-западную часть Англии; но об этом я слышал несколько лет назад. Порой женщины, занимающиеся подобным ремеслом, вызывают подозрения в колдовстве и тому подобном; надеюсь, она нашла себе мирное пристанище, ведь она достойная женщина.

Для февраля день стоял погожий, дул северо-западный ветерок, высоко в холодно-голубом небе плыли белые облака. Я ехал верхом, леди Джоэль, дядя Саймон и Филип Киллигрю сидели в экипаже. Мы покинули Лондон через Лудгейт и пересекли мост Флит, с каменными столбами и каменными фонарями, которые в случае надобности путники могли зажечь зимними вечерами. Поля только-только оттаяли после ночных заморозков. Группками паслись овцы. У ручья шумели две ветряные мельницы. День моей свадьбы.

Достойный сын достойной женщины.

Сью нарядилась в красно-коричневое платье, это я хорошо запомнил, а вот бо́льшая часть церемонии прошла мимо моего внимания. Кажется, я первым приехал в церковь, потому что помню, я стоял у дверей церкви и смотрел, как она появилась из-за кладбищенских ворот с Томасом по правую руку и Генри — по левую, с кузиной по первому браку, Дороти Рескимер, в качестве подружки невесты, а также в сопровождении мистера Роберта Рескимера, который должен был повести её к алтарю. Сью уложила волосы в причёску, а не распустила их по плечам, как могла бы, не будь она прежде замужем. На голову она надела золотую диадему, а её платье было из тончайшего шёлка. На платье закрепили обычные ленточки: молочно-белые, огненного, голубого и красного цветов. Золотые цвета не использовали, потому что они олицетворяли алчность. Так ли она наряжалась, когда выходила замуж в первый раз? Телесных цветов тоже остерегались, ибо они олицетворяли сладострастие. Как раз мне и следовало надеть такой цвет, а не держать в руках букетик розмарина. Потому что она казалась мне такой же желанной, как вавилонская блудница.