— Сэр, как там миссис Киллигрю? — спросил я. — Младенец уже родился?

Он бросил на меня обезумевший взгляд, словно не узнал.

— Musculorum convulsio cum sopore.

Я проводил взглядом его спешащую фигуру. Уже во второй раз после отъезда мистера Киллигрю я пожалел о его отсутствии.

В тот же день в обед вновь появился Розуорн. Он похудел и весь взмок, словно его всё ещё лихорадило. Госпожа Вулверстон тоже спустилась; я услышал, как тётушка Мэри вполголоса обратилась к мисс Вулверстон:

— Надо что-то делать, иначе она не выживет. Уже пошла головка ребёнка, но эти судороги убьют обоих. Она впадает в забытьё между схватками, а наши попытки помочь ни к чему не приводят. По мне, так это скорее проклятие, чем заболевание. Мы потёрли ей лицо моим топазом и дали настойку корня камнеломки и пустырника. Что скажет Джон, когда вернётся, мне не ведомо.

— Неподалёку от Пенрина живёт одна женщина, — сообщила госпожа Вулверстон, из-за сквозняка подтягивая повыше меховой воротник. — Её позвали?

— Никто из них не придёт. Наш дом им не по нраву, пока в нём есть больные лихорадкой.

— Я считаю, что Мод должна подняться, пусть только и для того, чтобы сесть в кресло и дать совет.

— Ты Мод видела? Для неё сейчас опустить ногу на пол — всё равно что научиться летать.

Мне пришлось сесть на своё место, потому что пастор Мертер собирался произнести молитву. Но после ужина я притворился, что не замечаю его манящей руки, и скользнул туда, где стояли и разговаривали мои тётя, двоюродная бабушка, мистер Найветт, Розуорн и Джоэль Джоб. Я знал, что они обсуждают, знал, о ком они говорят, и должен был всё услышать.

— ...Я слышала, что она очень искусна со снадобьями и травами, и если на мою сестру наложено заклятье, никто лучше неё не сможет помочь от него избавиться. Только бы она пришла.

— Ой, да Кэтрин Футмаркер ничего не боится.

— Ну, может, она и вправду ничего не боится, — сказал Розуорн. — Учитывая, с кем она имеет дело. Но привести её в дом — значит, навлечь на него ещё худшие несчастья.

— Некоторые приносят добра не меньше, чем вреда, — сказала госпожа Вулверстон, сложив подагрические руки. — Однажды в Саффолке девушка-колдунья вывела мне камень. Просто волшебство, как она это сделала. Роуз обращался к этой женщине?

Мистер Найветт вынул изо рта зубочистку.

— Будьте уверены, если Роуза и послали, он и на выстрел к ней не подойдет. При первом же взмахе чёрного плаща его охватил бы ужас.

— Ну, так можно сказать о любом из нас, сэр, — не сдавался Розуорн. — О Кэтрин Футмаркер ходят нехорошие слухи. Говорят, она танцует обнажённой в полнолуние, а если она хоть раз прикоснётся к юноше, он будет потерян навсегда.

— Я пойду, — сказал Джоэль Джоб. — Если вы решите послать за ней. Я не боюсь. Пойду и спрошу, согласна ли она прийти.

Все посмотрели на него. Возможно, они думали, что он готов идти, потому как на его жене лежит груз ответственности за произошедшее в комнате наверху, и таким образом он сможет искупить её вину. Все они трепетали при мысли о возвращении Джона Киллигрю.

— Думаю, надо ее спросить, — сказала тётя Мэри. — Это меньшее, что мы можем сделать, да и способна ли ведьма сделать что-то хуже того, что уже принесли эти люди? Грязь и спиртное, разврат и чревоугодие, отрава и зараза. Каждый раз, как они приходят в этот дом, умирает ребенок. Возьми кого-нибудь с собой, Джоб, если тебе нужна компания.

— Думаю, мэм, Роуз пойдет, если говорить буду я. Возможно, она успеет прийти и уйти ещё до наступления темноты, если я пойду прямо сейчас.

Кэтрин Футмаркер пришла.

Я увидел её из окна, когда она шла по длинной подъездной дорожке в чёрном чепце, защищавшем от дождя. Она несла матерчатую сумку, стянутую сверху красным шнурком. За ней, на некотором расстоянии, следовали Джоб и Роуз. Наверное, пока она входила в дом, за ней со всех сторон наблюдали такие же, как у меня, любопытные и испуганные глаза. Вся работа остановилась.

Позже я узнал, что произошло. Видимо, у моей бедной мачехи продолжались схватки, а ребёнок всё ещё не родился. Во время схваток миссис Киллигрю становилась неистовой, а между ними лежала словно мертвая, и только время от времени прерывисто вздыхала. Кэтрин Футмаркер молча и внимательно осмотрела больную. Потом открыла свою сумку и послала мистера Джоба за котлом с горячей водой. До сих пор миссис Киллигрю лежала неподвижно, но в этот момент её снова начало трясти. Футмаркер пришлось вставить в прямую кишку больной кристалл соли, селитры или какого другого неизвестного вещества, в тоже время она намочила тряпки в воде, присыпала их каким-то странным жёлтым порошком из цветов и, свернув их, наложила горячую повязку на голову миссис Киллигрю.

Кейт Пенраддок рассказывала, что когда повязку приложили, в комнате потянуло каким-то странным сквозняком, пламя зажжённых свеч затрепетало, и стало темно. И тут миссис Киллигрю пронзительно закричала, а её напряжение из-за судорог стало утихать. Последовало сильнейшее опорожнение кишечника, после чего наконец возобновились родовые схватки. Они длились целый час, затем Футмаркер попросила иголку и проткнула яремную вену, чтобы выпустить немного дурной крови. Около четырёх часов миссис Киллигрю пришла в себя и попросила вина. Кэтрин Футмаркер ей отказала, но вместо этого перемешала в поссете фенхель, маковые зёрна и ещё что-то из двух жутких бутылок, которые миссис Пенраддок не сумела описать. В пять часов миссис Киллигрю разродилась крепким и совершенно здоровым младенцем мужского пола.

Чуть погодя, когда стемнело, у ребёнка начались судороги, и он умер. Говорили, что при этом на лице его застыло такое выражение, словно он пропащая душа.

Вопреки нашим возражениям пастор Мертер велел всем помыться и привести себя в порядок перед ужином. На тот момент я знал только, что у Кэтрин Футмаркер всё получилось. Меня переполнял необъяснимый восторг, словно я тоже имел отношение к волшебству. Вопреки моим страхам оказалось, что эта женщина несёт добро, а не зло. Нет ничего плохого в том, что я ходил к ней. Я радовался за миссис Киллигрю, что теперь все её испытания позади. Вероятно, если бы Кэтрин Футмаркер вызвали раньше, она бы даже спасла жизнь Полу Найветту и всем скончавшимся от горячки.

Мы собрались в зале в половине седьмого вместо назначенных шести часов, заранее зная, что еду подадут всё равно позже; около пятнадцати слуг о чём-то шептались в сторонке, а мистер Найветт уже занял место во главе стола и орудовал зубочисткой, обращаясь к Розуорну позади него.

Белемус украдкой спустился по лестнице, только теперь присоединившись к нам, и сел рядом со мной.

— Дитя скончалось, — сообщил он.

Ужас лихорадочным жаром пронёсся у меня внутри.

— Но как? Когда?

— От припадка. От самого гадкого и бесовского припадка, какого ты ещё не видал. Говорят, после смерти тело его изогнулось так, что очертаниями стало напоминать чёрную псину.

— …К-как это?

При взгляде на меня грубые черты его лица перекосила ухмылка.

— Не знаю как, кузен. Знаю лишь, что весь дом об этом судачит. Возможно, это случилось, как клянутся Розуорн и остальные, из-за этой Футмаркер, потому что она целовала дьявола в голый зад, когда он наклонялся над алтарём во время чёрной мессы. Короче, если у неё есть крылья, то сейчас ей самое время улететь.

— Давно она ушла?

— Она не ушла. Собиралась, но тут грянули перемены. Её остановили. Хотели запереть в подземелье замка, но Фостер воспротивился, мол, вдруг навлечёт на него беду в будущем сражении с Испанией, поэтому её посадили в темницу под надвратной башней. Посадили на ночь, на всякий случай — в самое отдалённое от всех место.

Мы встали.

— О, Господь наш Иисус Христос, — начал пастор Мертер, — Всемогущий и милосердный Спаситель, мы, грешные и заблудшие Твои создания, смиренно молим Тебя...

Когда все уселись, я спросил:

— Почему на ночь? Что с ней сделают?

Белемус пожал плечами.

— Всё зависит от твоего отца, само собой. Вряд ли от него можно ожидать благосклонности.

— Но когда он вернётся? Наверное, не в...

— Завтра. Думал, ты знаешь, растяпа. Джон Мичелл слышал, что он вчера ночевал у Джорджа Гренвилля в Пенхиле и вернётся как раз в это же время.

Обычно ужин проходил шумно, но в тот вечер в зале было очень тихо, тише даже, чем в разгар лихорадки. Мисс Мэри Киллигрю не появилась, а мистер Найветт был пьян. Позже, пока пастор Мертер в нетерпении ждал, когда я последую за остальными, я поговорил с миссис Вулверстон.

— Что? — сказала она. — Что? Твоя мачеха сейчас спит. Она дышит спокойно, моли Бога, чтобы проснувшись, она оказалась в здравом уме и не было обделена заботой. Что? Ну, я не знаю, какое зло пришло с ней, но ведь зло откуда-то пришло, верно? Ей, бедному созданию, лучше быть запертой. Всем подобным существам лучше быть запертыми, иначе они принесут больше вреда, чем пользы.

— Пойдём, Моган, — сказал пастор Мертер. — Понимание добра и зла поздно приходит к некоторым людям. И ты из таких. С молитвой и должным смирением по отношению к старшим, которых, увы, я пока не вижу, ты сможешь достичь полного понимания. Ты должен благодарить Бога, что не одинок в своих изысканиях.

Целый час я сидел с другими детьми, переводя «Георгики» Вергилия. Когда я наконец лег спать рядом с Джоном, то долго просто лежал, подперев голову так, чтобы сквозь раздвинутый полог было видно узкое продолговатое окно, более серое, чем остальная комната. По-прежнему шёл дождь и дул сильный ветер, но уже с юго-запада, так что в комнате был слышен только рокот ветра вдалеке, когда его потоки разбивались о дом над выступом козырька.

И вдруг Джон, который, как мне казалось, спал, сказал:

— Думаешь, мама умрёт?

— Не сейчас, — ответил я.

— Думаешь, ведьму сожгут?

— Не знаю.

— Я слышал, старый Крючкотвор говорил, что знает испытания, которые могут определить, продала ли она душу Дьяволу. Что это за испытания?