Глава девятая

На мой пятнадцатый день рождения отец отдал меня в учение, клерком к его кузену Чадли Мичеллу из Труро, торговцу и брату Джона Мичелла, который помогал избавляться от трофеев капитана Эллиота.

— Настало время становиться самостоятельным, мальчик, — смущённо сказал отец, любуясь своим отражением в ручном зеркале. — Тебе это пойдёт на пользу — и опыт, и, кто знает, может быть, там ты найдёшь призвание. Ему нужен мальчик в помощники.

На следующей неделе я покинул Арвнак. Малышка Оделия горько рыдала, и сам я тоже грустил, поскольку это означало конец моего детства, конец части жизни. Чадли Мичелл оказался худым, остроносым, с пятнами на коже и слезящимися глазами. Жена его, хотя всего двадцати шести лет, была глухая, а пятеро детей, старшему из которых едва исполнилось семь, казалось, пользовались её увечьем, постоянно крича. Меня поселили в мансарду под крышей, а дом был построен так, что вопли младенцев неслись вверх, как крики потерявшихся ягнят.

Жизнь изменилась, и чаще всего мне об этом напоминали новые звуки и новые запахи. Проведя детство в Арвнаке, я привык к запаху псов и влажного тростника, аромату свежего хлеба, сальных свечей и горящих каштановых поленьев. Привык я и к свежим и солёным морским ветрам. Но в Труро со стороны реки несло илом, дёгтем и верёвками. В доме постоянно пахло младенцами и мочой, а в кладовой, которая была неотделима от дома, чувствовался запах шерстяных тканей, шкур и вина. Я больше почти не слышал ветра, а когда он всё-таки дул, голос его оставался приглушённым. Зато я всегда слышал журчание воды, потому что прямо под домом пролегал канал. Однако самые неприятные звуки доносились из соседнего дома, хозяин которого отливал подсвечники и медные блюда для жаровни. После отливки мастер чистил металл, пока он не становился блестящим и гладким, и от пронзительного скрипа сводило зубы.

Я тешил себя надеждой на то, что состоявшиеся перемены предоставят мне возможность хотя бы изредка видеть Сью Фарнаби, но моя служба продолжалась с семи часов утра до девяти часов вечера с получасовым перерывом на обед и не оставляла ни сил, ни свободного времени для дальних прогулок. Весь день я исполнял обязанности счетовода, переписывал деловые бумаги и ворочал тюки с тканью и шкурами в кладовой на нижнем этаже. Чадли Мичелл поставлял в Бретань грубое некрашеное сукно и шкуры, а взамен ввозил в страну неподслащенные вина. Для человека тридцати пяти лет, начинавшего с полного нуля, Чадли неплохо справлялся со своими делами.

Только в мае у меня наконец-то появился выходной — хотя каждое воскресенье у меня тоже был выходной, вот только приходилось ходить в церковь Святой Марии, — и я решил отыскать ферму. Сначала я брёл не туда, поскольку ферма находилась вообще не у реки, а в складке между холмов за мысом Сент-Клемент. Убогое место, как оказалось, повсюду грязь из-за недавних дождей, тропинка к дому заросла, ворота нуждались в починке. Женщина, что открыла дверь и вытирала испачканные в муке руки, была довольно худой и поразительно походила на Сью.

Нет, она не миссис Фарнаби, её зовут миссис Мэрис. Нет, Фарнаби больше не живут здесь: мистер Фарнаби в марте скончался, а миссис Фарнаби вернулась в Тивертон работать на кузину, кружевницу. Нет, Сюзанна не поехала с ней; она нанялась в Толверн, там ей предложили место личной горничной и компаньонки Элизабет Аранделл.

Я побрёл назад в город, но мне было не по себе. В самом слове «Толверн» звучали зловещие нотки. Я был уверен, что это плохой, печальный и несчастливый дом, с которым Сью не должна иметь ничего общего. И конечно, мне вспомнились слова Белемуса, которые он произнёс, когда мы возвращались домой после памятной драки: «А ничего, что ты полдня крутил амуры с девчонкой, которая нравится Томасу больше всех?»

Я не видел никого из своей семьи и лишь время от времени слышал о том, как они поживают, но узнал, что отцу всё-таки удалось продать Треворган, несмотря на претензии со стороны кредиторов. Это было уже второе поместье, проданное в течение одного года, и Чадли Мичелл придерживался мнения, что скоро отцу придётся продать по меньшей мере ещё два других. А кроме того, мне довелось узнать, насколько сильную неприязнь испытывают окружающие по отношению к семье Киллигрю. На протяжении первых шести месяцев снова и снова я наблюдал резкую смену выражения лиц людей, стоило мне только назвать своё имя. Почти всегда они спешили задать уточняющий вопрос: «Тот, что из Арвнака?» И когда я отвечал утвердительно, это звучало как оскорбление или признание в страшном грехе.

Город Труро заметно вырос за время моей жизни, однако имел не более шести улиц. Но и по ним я, впрочем, почти не гулял, поскольку в редкие свободные минуты довольствовался прогулками по набережной, построенной вдоль протяжённого мыса, разделившего реки Аллен и Кенвин. Однажды в начале июня я решил прогуляться по северной окраине города — там, где один или два дома и несколько лачуг стояли у подножия унылого холма, вздымавшегося среди зарослей дрока, цветов наперстянки и колокольчиков.

Миновав дома и лачуги, я присел на большой камень и оглядел городские крыши. От некоторых из них тянулись слабые пряди седого дыма, как от почти угасшего костра. По правую сторону от меня среди пней расхаживала женщина с собакой и собирала цветы, а ещё поодаль четверо мужчин трудились, вырубая очередной кустистый дуб.

В моей новой жизни мне ужасно не хватало одного: свежих новостей. В устье реки Фал постоянно заходили корабли с известиями, о которых ещё не знали в Лондоне. Для моряков мы были первыми людьми, которых они встречали по возвращении на родину. Непрерывный поток людей — великих и мелких — проходил через наш дом с вестями о событиях при дворе или сведениями о нравах и быте индейцев. Арвнак давно стал своеобразным контрольным пунктом и местом обмена информацией. Здесь же, в Труро, я не мог узнать ничего, кроме городских сплетен.

Женщина с собакой подошла ближе, и я поднялся со своего камня. То была Кэтрин Футмаркер.

Она уже узнала меня, и я не мог отвернуться.

— Моган Киллигрю! Вот уж не ожидала тебя здесь встретить!

Возможно, так казалось из-за ярких солнечных лучей, но болезненно-жёлтое лицо Кэтрин было залито румянцем. На ней был плащ с откинутым назад капюшоном, и вьющиеся локоны прятались под её одеянием. Запинаясь, я рассказал ей свою историю.

— Выходит, мы теперь с тобой почти соседи. Я ведь нашла себе местечко у подножия этого холма. Тебе, часом, не в ту же сторону?

Отговорку я придумать не смог, поэтому повернулся и пошёл вместе с ней. Вновь на меня действовали её таинственные чары, и один лишь вид этой женщины заставлял моё сердце бешено колотиться.

— После того как ты разыграл передо мной роль благородного спасителя, мне показалось, что оставаться на мельнице будет не вполне благоразумно из-за твоего папаши и его шакалов, шастающих по округе. Поэтому я перебралась в Труро. Тут мне тоже пришлось бы несладко, если бы меня не приютил мой друг — госпожа Ларкин, которая всегда могла с одинаковой вероятностью прижать меня к сердцу или послать к чёрту. Но в этот раз, честь ей и хвала, сердце она мне распахнула. Увы, это был последний широкий жест в её жизни, потому что в апреле она скончалась. И теперь я живу в её доме с молчаливого согласия окружающих, хотя скоропостижная кончина моего друга — это дурной знак, как ни посмотри. Но мне хотя бы никто не досаждает — и на том спасибо. К тому же в этих местах есть люди, которым хватает смелости приходить и покупать у меня лекарственные травы.

Кэтрин спрашивала, как идут дела в Арвнаке, как себя чувствует миссис Киллигрю и что сказал мой отец, когда вернулся домой. Она недоумевала, как меня угораздило оказаться в учениках у такого голодранца, как Чадли Мичелл, которому, как она заявила, ещё от рождения была предначертана незавидная судьба. Мы подошли к её дому. Он оказался крошечной лачугой, опиравшейся на два соседних дерева.

— Не желаешь ли войти, Моган? — спросила Кэтрин.

— Мне уже пора. Я должен вернуться к пяти.

— Раз уж мы оказались соседями и в городе у нас больше никого нет, может, ты как-нибудь зайдёшь ко мне в гости?

— ...Мистер Мичелл не отпускает меня.

— Уж в этом я не сомневалась... — она опустила корзину на землю. — Эта трава лечит бородавки, а если её правильно смешать с другими, поможет избежать бед с мочевым пузырём, подействует как мочегонное или избавит от резей... Ты всё ещё считаешь меня ведьмой, Моган?

Я старательно отводил взгляд в сторону.

— Мой отец был лекарем, — продолжала она. — Лекарями стали и мои кузены. Но отец научил меня гораздо большему, чем их. Бывают такие знания и навыки, которые могут перейти только от мужчины к женщине или от женщины к мужчине. Такие знания я получила от отца, пока он был жив. Может быть, в этом и есть какая-то магия, но это никакое не колдовство, и я не считаю себя ведьмой. Я вовсе не умею летать или менять свой облик. Да, я пыталась превратить Моисея в жабу, потому что в этом меня обвиняли в Пенрине. Но из этого тоже ничего не вышло. Я не причиню тебе никакого вреда. Никому в жизни я не вредила бесцельно, и уж тебе точно зла не желаю. Так ты придёшь ко мне, если потребуется помощь или станет одиноко?

— Да.

— В конце концов, — добавила она, — я ведь у тебя в долгу. Не забывай об этом.

Возможно, я был более одинок, чем мне казалось, потому что ещё не раз виделся с ней. Один или два раза это вышло случайно, и дважды мы встретились намеренно. До самого конца я так и не понимал, чьё же это было намерение — её или моё. Не был я уверен и в том, что выпустил Кэтрин из Арвнака по собственной доброй воле. Но встречи с ней давали мне желанную передышку после однообразного ведения счетов и переписывания деловых писем. Я сохранил разум незатуманенным благодаря этим свиданиям.