Она давала мне книги: «Потрясающую историю Тома Линкольна, рыцаря красной розы», «Благородное рождение и доблестные подвиги Робина Гуда в двенадцати отдельных балладах»... Таких книг я никогда не видел в Арвнаке, где чтение по указанию пастора Мертера всегда было настоящей мукой. Кэтрин дала мне «Восхитительную историю лиса Рейнарда и его сына Рейнардино» с яркими картинками, иллюстрирующими каждую выходку по ходу всего повествования, и «Полную книгу знаний», составленную Эррой Патер и переведённую на английский Уильямом Лили, тяжёлый фолиант, полный подробных сведений по астрономии, медицине, природе, истории и кулинарии.

На свои два пенса в неделю я покупал камышовые свечки и читал книги до глубокой ночи.

Однажды я пришёл в лачугу к Кэтрин и рассказал ей, что старшая дочь Мичеллов обожгла себе пальцы в печи. На это мне был ответ:

— Я дам тебе средство. Это свинцовая мазь, и она успокоит ожог. Нужно снять боль — тогда и рана уже наполовину излечена. — Кэтрин поднялась и подошла к своим полкам. — Может, хочешь посмотреть, как я приготовлю мазь? Тогда потом убедишь Мичеллов, что там нет ничего нечистого.

— Они не знают, что я сюда хожу.

— Им бы это не понравилось?

— Я не знаю.

Но вскоре мне пришлось это узнать.

— Где? — прокричала миссис Мичелл, приложив ладонь к уху. — Где ты это взял? У кого? У Фут... кого? У Футмаркер?.. Это у той женщины! Если это вообще женщина. Никакого от неё спасения! Мазать этой гадостью пальчики моей Эмили! Да я скорее суну их в печь ещё раз! Этой Футмаркер самое место на костре, да только праведные христиане нынче позабыли свой долг! Вышвырни эту дрянь в окно, мальчик... Нет, нет, постой-ка, лучше в огонь. Погоди, сейчас я перемешаю угли, чтобы жар был хороший. Всё, теперь бросай.

— Но там нет ничего вредного! — крикнул я. — Я видел, как она это делала. Там только листья разных трав — чистые и измельчённые.

— Что? Как ты говоришь? Душистые? Чистые? Чистые! Да разве может что-то остаться чистым после её поганых рук! Она ведь делила ужин с Сатаной — это ясное дело. Тут уж с кем поведёшься... Бросай эту гадость в огонь, Моган. Если мистер Мичелл узнает...

— Сжигайте сами, если хотите, — ответил я.

— Что? Что ты там бормочешь? Говори внятно. Что ж, если ты боишься, справлюсь и без тебя!

Миссис Мичелл вооружилась щипцами и с превеликой осторожностью взяла ими горшочек, что был у меня в руках. Через мгновение она уронила его, и он закатился под стул. С криком, полным страха и ярости, женщина кинулась следом за этой посудиной, вновь подхватила её и наконец успешно бросила в камин. Там горшочек медленно почернел и раскололся на части, а затем из трещин внезапно вырвались яркие и цветные языки пламени.

— Вот! — торжествующе кричала она не без дрожи в голосе, размахивая щипцами перед моим лицом, пока три её младенца продолжали истошно вопить. — Вот! Я тебя предупреждала! А? Что ты там говоришь? Всё расскажу мистеру Мичеллу!

— Не то чтобы мы были решительно настроены против неё, Моган, но связываться со всякими такими людьми небезопасно, — осторожно сказал Чадли Мичелл, пытаясь выдавить прыщик на щеке. То есть, я хочу сказать, что те, кто не борется с дьяволом, скорее всего, с ним заодно. С колдовством и всякими такими вещами шутки плохи, и миссис Мичелл справедливо опасается за малюток. У нас на руках пять маленьких душ, и для них это огромный риск, так что будь добр, держись подальше от подобных людей. Конечно, мне всего лишь дважды приходилось тебя сечь — за опоздание и всякие такие проступки. Но это проделки дьявола, и сейчас я не имею права беречь розгу, ведь иначе нечистый завладеет твой душой. Так что снимай рубашку.

— Бедный Моган, — отозвалась госпожа Футмаркер, когда я рассказал ей обо всём. — Из-за меня у тебя одни неприятности. Значит, пришёл конец нашим встречам.

— О нет, не конец. Только я боюсь за ваши книги. Я прячу их под кроватью, но иногда мистер Мичелл бродит ночью по дому и может застать меня врасплох.

— Мне плевать на книги, лишь бы они тебя радовали. Но береги себя. У Мичелла жестокое лицо слабого человека.

— Я должен работать у него ещё два года. Потом я буду достаточно взрослым, чтобы самому искать работу в Лондоне.

Кэтрин задумчиво произнесла:

— Может, оно и к лучшему. Очень может быть, что это к лучшему.

Я долго колебался, а потом рассказал ей про Сью, потому что она не выходила у меня из головы. Кэтрин Футмаркер внимательно слушала меня, перемешивая угли в очаге. В тот пасмурный июльский день там догорал торф, и пламени уже не было. Я почувствовал, что должен рассказать и о своей ссоре с Томасом Аранделлом и о том, почему она произошла.

Кэтрин резко рассмеялась.

— Так вот почему ты явился ко мне в первый раз. Но тебя не хватит на всех, парень, если ты собрался убивать каждого, кто скажет правду о твоём рождении.

— Отец говорил то же самое.

— Неужели? В кои-то веки сказал что-то разумное.

— Дело не в том, что Томас сказал о моём рождении, а в том, что когда он говорил про мою мать... Вы знаете мою бабушку?

— Леди Киллигрю? Нет, разве что по слухам. По слухам, да.

— Мне кажется, меня отправили сюда из-за неё. Я ей не нравлюсь.

Кэтрин подцепила кусок торфа щипцами для дров и перевернула его.
— Если уж в женщине живёт ведьма...

— Так ваш огонь не разгорится, — сказал я. — Когда вы переворачиваете торф, получается только дым.

Она отложила щипцы в сторону и распрямила спину.

— Не знаю, откуда берётся в Киллигрю всё дурное. Они умны, и многие из них не лишены обаяния. Мужества им не занимать, и манеры обходительные. Да и собой бывают недурны. Но есть в них какая-то злая и порочная черта, похожая на тонкую трещину на крепкой стене — какие-то едва заметные признаки слабости и непостоянства. Знаешь, что говорят иные люди про родовой герб Киллигрю?

— Нет.

— Говорят, будто две головы вашему орлу нужны для того, чтобы смотреть в обе стороны и выбрать путь поудобнее...

Всё то дождливое лето и осень я посещал её при каждой возможности. С ней я мог поговорить. Другие мальчики-подмастерья чурались меня, едва узнав моё имя, а пара попыток преследования завершились для них неудачно, и они выучились не приставать ко мне. Тот год был плохим для всех — суда разбивались в шторм, урожай запоздал и гнил на корню от дождей. Цены подскочили, и пшеница посреди лета стоила восемь шиллингов за бушель. А к осени уходить далеко от города стало небезопасно — по вересковым пустошам бродили банды отчаявшихся людей, терроризировали путешественников и крали овец. Констебли боялись что-либо предпринимать, поскольку бродяг было слишком много.

До города дошло подтверждение, что Генрих IV Наваррский, теперь и Французский, сменил веру и стал католиком, о чем говорили в Арвнаке. Отец, когда наконец пришёл навестить меня, сказал, что это означает новое ужесточение напряжённости в Европе. Генрих поклялся соблюдать договорённости, а первым результатом его отступничества стало объединение его ранее разделённого народа. Однако он пока не хозяин Парижа. Когда он почувствует себя в безопасности — кто знает, в какую сторону переметнётся.

Мистер Киллигрю сказал, что я вытянулся, как длинный бобовый стебель и выгляжу замученным и истощённым. Пора на недельку посетить Арвнак. У меня появилась новая единокровная сестра Элизабет, родившаяся на прошлой неделе и без всякой суеты, не как в прошлом году, когда вызывали ту женщину с мельницы.

Рождество в том году вышло самым обычным. По словам отца, некоторые из наших гостей, в свою очередь, приглашали и нас. Я спросил, не виделся ли он с Аранделлами из Толверна, или, может, слышал о них. Он ответил, что виделся кое с кем из них у Энтони, в поместье Карью, в мае, когда мистер Киллигрю приезжал на свадьбу Джонатана Аранделла и Гертруды Карью. Но старик, как отец называл сэра Энтони, стал безумным как сойка. Отказался покинуть дом даже ради свадебной церемонии, говорят, леди Аранделл и вообще непросто вытянуть его из дома.

— Это всё те деревья, — заявил отец. — Они слишком давно там растут, ещё с дохристианских времён. Будь дом мой, я бы все их вырубил.

На прощание отец сунул мне пару шиллингов и поцеловал в лоб. Демонстрировать чувства в нашей семье не принято, и не помню, когда он в последний раз делал что-то подобное.

Примерно неделю спустя после его визита я направлялся на Пороховую улицу с сообщением для мистера Джона Мичелла и увидал толпу, собравшуюся в узком проулке, ведущем к Хай-Кросс. Посреди толпы шёл крепкий мужчина, закованный в кандалы и сопровождаемый парой стражников. Вместе с ним шли ещё трое других, а зеваки плелись позади или напирали с боков, желая рассмотреть всю процессию.

— Кто это? — спросил я ученика нотариуса.

— Точно не знаю. Говорят, папистский священник, взят с поличным в Сент-Айвсе. Будет допрошен перед лицом епископа Эксетерского, в его резиденции. Я слыхал, его изловили с католическим требником, и крест на нём был. Вот всё, что я знаю.

Этого пленника, Хэмфри Петерсена, я видел переправляющимся через реку вместе с сэром Энтони Аранделлом.

Домой я ехал в повозке до Пенрина, а оттуда собирался идти пешком. Мистер Мичелл лично проследил, чтобы я сел туда вместе со своей сумкой, и велел вернуться не позднее первого января. Когда двухколёсная повозка тронулась с места, он стоял в сдвинутом на одно ухо берете и, колупая пятнышко на подбородке, с подозрением щурился и провожал меня взглядом, как будто я могу спрыгнуть, едва окажусь за углом.

Я и вправду сошёл с повозки, когда мы уже больше трёх миль медленно и долго тащились из Сент-Ки. Когда повозка остановилась, чтобы дать пятерым лошадям передышку, я сказал возчику, что дальше с ним не еду.

Тропинку через лес развезло от дождей; вороны и галки летали зигзагами над голыми верхушками деревьев; на пути мне попадались остролисты с мерцающими на ветках ягодами и молодые дубы с засохшими бурыми листьями, порыжевшие вайи папоротника, рассыпающиеся ветки скумпии. В подлеске слышался шорох и шум, однако я никого не увидел, пока шёл до переправы, а когда добрался, то обрадовался, что наконец-то закончился бесконечный лес. Я четыре раза постучал в дверь домишки, чтобы разбудить сердитого лодочника.