В Толверне меня встретили радушно. Даже Томас выдавил улыбку, показав пеньки от сломанных зубов. Сью Фарнаби покраснела, затем побледнела. Гертруда, теперь уже Аранделл, совсем не изменилась после свадьбы и оставалась всё такой же смелой хохотушкой.

Само собой, мне следовало переночевать. Чтобы я продержался до ужина, мне принесли остывший пирог с дичью и солонину с дижонской горчицей — всё это выглядело так аппетитно после кормёжки в Труро, что я жадно накинулся на еду. Когда я закончил, остальные члены семьи вышли из обеденного зала — все, кроме Сью Фарнаби и юной Элизабет; и Элизабет, несмотря на намёки Сью, продолжала щебетать.

Сью выглядела не такой хорошенькой, какой я её помнил; она как-то иначе прибрала волосы и ещё больше похудела. Но для меня это не имело значения, вот что странно, мне было совершенно всё равно.

Вдруг, позабыв о присутствии Элизабет, я спросил:

— Сью, тебе хорошо здесь?

— Ох, да, конечно.

И я сразу понял, что всё наоборот.

— Я сходил на ферму за Мальпасом, где живёт твоя тётя. Она сообщила, что ты в Толверне.

— Я уехала сюда, когда умер отец.

— Она говорила. Это было в мае. Но у меня никак не получалось тебя навестить. У меня очень мало свободного времени.

Элизабет прекратила болтовню и стала слушать нас, переводя взгляд с одного на другого. Затем заговорила:

— Сью здесь хорошо, не считая Томаса, который утомляет своим присутствием. Я уж советовала ей не обращать на него внимания.

Повисла неловкая пауза.

— А я и не обращаю, — легко отозвалась Сью. — И у меня есть ты, милая, чтобы приглядывать за мной.

— Он стал лучше себя вести, когда я сказала Джонатану. Но Джонатан должен твёрдо гнуть свою линию. В конце концов, он ведь... ну, можно сказать, хозяин в Толверне.

Тем вечером ужинать нас село двенадцать человек за главным столом, включая каких-то родственников, которых я раньше не видел и поэтому сразу забыл. Сэр Энтони появился в дверях, только когда ужин почти закончился, в халате, а слуга позади него нёс подсвечник. По-моему, он не так уж сильно изменился внешне, однако при его появлении над столом повисло мрачное молчание, чего не случалось в Арвнаке, когда он приходил туда.

Когда ужин закончился, Томас увязался за мной; мне хотелось побыстрее от него отделаться и поискать Сью, однако он заговорил:

— Идём сюда на минутку.

И привёл меня в другую комнату, где стояла прялка и находились прочие женские рукодельные принадлежности.

— Тебя подослал мой дорогой кузен Джек?

— Джек?

— Джек Аранделл из Трерайса. Полагаю, он нанял тебя шпионить за нами.

— Не понимаю, о чём ты.

Он смотрел на меня маленькими злобными глазками, в них мерцал красный отблеск одинокой свечи. Постепенно выражение его лица смягчилось.

— О, ну тогда это не имеет значения...

— Нет, имеет. О чём это ты говоришь?

— Ни о чём. Забудь.

— Не могу.

Он взглянул в окно и тут же задёрнул гардину.

— Мой отец, как тебе известно, становится слаб умом.

— Ой, ну что ты. Скорее, эксцентричен...

— Если он не способен управлять своими делами в этом году, неспособным останется и на следующий. Разложение жизненной материи неизбежно. Ничего удивительного.

— Что тебя заставляет так говорить?

— Мы — семья обречённых. Таковы, по крайней мере, некоторые из нас. В нашем роду есть дьявольское семя. Два старших брата моего деда, Александр и Ричард, сделались идиотами, неспособными справляться с делами, уже на третьем десятке. Так мой дед стал наследником. А вот отцу повезло — ему почти пятьдесят. Так что, кажется, всё продолжается.

— Может быть, ты чересчур мрачно смотришь на мир.

— Может быть. Но из-за своей болезни отец ударился в религию, точно так же, как мой дядюшка Томас, что ушёл паломником в Рим тринадцать лет назад да так и не вернулся. Вот и всё. И поэтому всё это так важно.

— Твой отец глубоко погружён в религию, как и многие, это вовсе не означает, что они все безумны. Мне кажется, твой отец опять склоняется к старой вере.

— Вот именно, что склоняется! Да если бы его не удерживали, он всех нас досклонял бы до виселицы в Лонсестонской тюрьме... Вот поэтому я и решил, что ты послан Джеком проследить за отцом, дабы обвинить его в преступлении. С виду ты из тех, кого Джек нанял бы.

Томас стоял, уперев руки в бока, готовый к драке, светлые волосы вились у лица. Он уже начинал толстеть, а его подбородок был гладким, как будто он едва начал бриться. Но слабаком он не выглядел.

Я ответил:

— Не могу во второй раз злоупотреблять вашим гостеприимством.

— Что? А, я понял. В тот раз ты набросился на меня без предупреждения. Но зачем же ты явился теперь? Повидать Сью?

— Почему ты считаешь, что у Джека есть план проследить за вами?

За окном прокричала сова. Стояла безлунная ночь, и я знал, как темно там, среди деревьев.

— А если что-то случится с отцом? — продолжал он. — Посмотри на Джонатана. Очередной экземпляр. Ненадёжный и слабый. И наверняка потерпит крушение, так или иначе... А тогда мой черёд. Ну, скажу тебе, ненавижу я этот дом — он промозглый, заросший и проклятый Богом. Если он перейдёт ко мне, я спущу его на ветер и уеду. Слава Богу, я не похож на других. Я пошёл в мать, а она хорошего рода, из Годольфинов. Если выйдет по-моему, мы здесь положим конец Аранделлам!

— Сомневаюсь, что выйдет по-твоему, — сказал я.

— Да, бастард? А скажи, почему?

Но на этот раз я не дал себя спровоцировать.

— Твой брат неплохого здоровья и молод. Он только что вступил брак, он заведёт семью. Они будут здесь наследниками, не ты.

Томас хрипло расхохотался.

— Джонатан... Сомневаюсь... Есть ещё один нездоровый симптом в нашем семействе. У моего деда были три брата и сестра, и никто из них в брак не вступал. У отца — сестра и два брата, и никто не женат. Можешь поинтересоваться сам, если хочешь. Ну, а я скажу, что бы ни было с ними не так, меня это минуло!

После этих слов Томаса в комнату вошла его мать, а вместе с ней Гертруда и Сью. Беседа стала общей, и только уже уходя, Сью смогла перекинуться со мной парой слов.

— Встретимся в чулане, где сушат травы, в одиннадцать, — шепнула она. — Будь осторожнее, Элизабет чутко спит.

В травяном чулане было темно, но не холодно, пахло тимьяном, розмарином и майораном. Я потерял счёт времени. Сквозь щель в двери проникал слабый свет, хоть немного разбавляющий черноту. Наконец, я услышал лёгкие шаги Сью. Я шёпотом дал ей знать, что я здесь, и она прокралась ко мне. Я подвинулся на низкой скамейке, давая Сью место рядом с собой, и она на пару минут затихла. Этот миг нёс мне наслаждение, и болезненное, и сладкое — трепет встречи омрачало сознание, что, возможно, теперь мы много месяцев не увидимся, и что нам недостаёт лет и денег, и положения, и потому мы так далеки друг от друга.

Потом Сью чуть подвинулась, и я понял, что она дрожит.

— Ты замёрзла?

Она покачала головой. Я обвил рукой её плечи, чувствуя её дрожь.

— Обними меня, Моган, — сказала она.

И я обнял, ощущая, как меня охватывает восторг. Я как будто стал для неё и отцом, и любовником, и даже принцем. Ее слабость делала меня сильнее и выше, я готов был запеть.

— Любимая, — сказал я. — Сью, любимая, моя радость, дорогая моя. Сью, Сью, Сью...

Это была песня любви, прекрасная, как песнь Соломона. Я поцеловал её и почувствовал, что она плачет.

— Ох, любимая, — сказал я. — Не плачь, не надо. — Я опустился перед ней на колено, стараясь утешить.

Через пару минут она произнесла:

— Прости. Мне жаль. Это всё от того, что мы так долго не виделись. Я боялась, что ты... ты уйдёшь, не сказав мне ни слова.

— Этого не случилось бы, ведь я здесь только ради тебя.

— В самом деле? Но я же не знала, не слышала даже о том, что ты был у тётушки Кейт. Я думала, ты меня позабыл. Почему ты не писал мне, Моган?

— Я каждую неделю собирался прийти, и каждую неделю не мог. Я думал, здесь мне не будут рады, и потому... — я затих, не в силах говорить связно, слишком взволнованный её присутствием. — Но почему ты здесь так несчастна? Это Элизабет и Гертруда...

— О нет, я вовсе не несчастна. Я понимаю, как мне повезло оказаться здесь. Но думать о том, что мой дом разрушен и я никогда в него не вернусь, никогда не буду с моей семьёй, и ничего у меня теперь нет... А потом я увидела тебя. Прости Моган. Я не буду больше тебя расстраивать.

— А Томас? — спросил я.

— Да, он бывает назойлив. Но это не страшно. Элизабет не следовало об этом упоминать.

— Не из-за этого ли тебе здесь так неловко? Ответь мне, Сью.

— Ох, да какое это имеет значение? У меня есть и другие заботы. Давай не будем портить этот момент.

Я взял её за руку, а Сью встала рядом со мной. Рука её переместилась мне на плечо. Я притянул её к себе и поцеловал, впервые в жизни как мужчина, а не как мальчик. Она ответила на поцелуй, оперевшись на меня. В эту минуту я мог завоевать весь мир. Я целовал её одновременно нежно, страстно, утешая и исследуя. От поцелуя у меня голова пошла кругом.

Она уткнулась мне в плечо и заговорила:

— Он трижды приходил ко мне в комнату. Разумеется, я не позволила ему зайти дальше мелких приставаний, пригрозив позвать на помощь. Но это так унизительно, и я не знаю, что сказать, как поступить…

— Ты рассказала леди Аранделл?

— Нет, не решаюсь. Если она узнает, что Томас проявляет ко мне нешуточный интерес, то отыщет любой повод, чтобы от меня избавиться. У неё иные планы на любимого сыночка.

— Неужели тебе некуда уйти?

— Моя матушка говорит, что её дохода едва хватает на её собственное содержание, и убеждает меня оставаться здесь. Девочки любезны со мной, как и Джонатан. Я могу потерпеть.

— Ну, а он? Что он тебе говорит? — я уже начинал познавать муки любви.

— Ну, он ведёт себя достаточно вежливо, но глаза его выдают. И, что самое унизительное, его матери не о чем беспокоиться. Томас никогда не возьмёт в жёны девушку без приданого. Он смотрит на меня только как на возможность получить удовольствие.

— Сью… нам обоим... скоро исполнится по шестнадцать. Дома я поговорю с отцом. Сообщу, что хочу поехать в Лондон, но не пойду в ученики, а хочу сразу найти работу и зарабатывать на жизнь... как-нибудь. И потом, в Лондоне у меня есть родственники при дворе. Наверняка получится и для тебя отыскать занятие, чтобы нам не расставаться друг с другом. Я поговорю с ним. Обещаю, что уговорю его!