А вот священник, который через три дня пришёл из Священной Канцелярии, отличался от него совершенно. Лицо стервятника, чумазые руки, сцепленные за спиной, кожаные плетёные сандалии на босых грязных ногах. От него смердело гнилью, и пока он не убрался, во всём доме стояла гробовая тишина — даже Мариана молчала. Он тоже очень плохо говорил по-английски, но я слышал, как он выспрашивал Родеса обо мне. Его въедливые глазки рассматривали меня сверху донизу. Когда священник ушёл, я спросил, о чём он говорил.

Родес ободряюще улыбнулся.

— Он сказал, что водить дружбу с лютеранином, даже по приказу короля, для нас опасно, ибо мы можем впасть в ересь. Поэтому ты должен позаботиться о своей душе, пока этого не сделали другие.

— А что будет в противном случае, Родес?

— Наш друг говорит, что ты веки вечные будешь гореть в аду.

— Ты в это веришь?

— Разумеется. Но меня больше беспокоит, чтобы тебя не сожгли ещё на земле. Ты видел человека, привязанного к столбу? Любопытное зрелище. Уверен, этой весной будет аутодафе. Если до этого момента ты не уедешь от нас, я возьму тебя с собой.

Каждое утро я просыпался в пять, разбуженный звуками оживающего города, доносящимися с огромной площади. Часто первым слышалось цоканье маленьких копыт — мимо дома, внизу, проходили первые ослики, подгоняемые грубым «arré» погонщиков. Иногда их поклажа — хворост, солома или тюки сена — шуршала, цепляясь за стену дома. Потом вступали церковные колокола. На дальнем углу, меж двух улиц, стояла церковь Буэн Сусесо, а рядом с ней — монастырь. Напротив располагалась церковь Одиночества Богоматери и приют Ла Инклюса, а ближе к моей спальне — видимая из окна новая церковь Сан-Фелипе эль Реаль.

Вслед за колоколами начиналось блеяние привязанных коз, с грохотом проезжали телеги, и вскоре вся площадь заполнялась звуками жизни, а первые лучи солнца отражались в окнах напротив.

Мы вставали в шесть, умывались ледяной водой из колодца. В семь мы ели хлеб с патокой, пили кофе из дымящихся чашек, и день начинался.

Мариана неделю не говорила со мной. Высокая, с нежной кожей, эта девушка была слишком пухлой от поедания больших порций сластей, но привлекательной. Тяжёлые очки, которые она то снимала, то надевала, были данью моде, а не необходимостью ради зрения, хотя всю неделю она меня словно не видела. Но однажды я вошёл в комнату, где мы обедали, и обнаружил её, сидящую на ковре, скрестив ноги, она перебирала чётки и бормотала молитвы. В Испании многие женщины так сидели. Я собрался уйти, но она окликнула меня:

— Не убегай, пинчо.

Я вздрогнул от неожиданности, услышав английские слова — до тех пор я считал, что только Родес говорит на моём языке.

— Прошу прощения. Я подумал...

— Что я молюсь? — Она встряхнула чётки, так что бусины загремели. — Я молилась, да. А ты не любишь молитвы?

— Люблю...

— Мы, испанские девушки, часто их произносим. Это наша прихоть. Мы молимся на удачу, когда играем в омбре. Перебираем чётки в тоске. Произносим молитвы, занимаясь любовью.

— Я не знал, что ты говоришь по-английски, — ответил я.

— Думаешь, мы тут, в Мадриде, варвары? Тебе сколько лет?

— Шестнадцать.

Она присвистнула.

— Dios mio! И, должно быть, очень скучаешь по дому? Почему тебя привезли сюда?

— Я и сам хотел бы узнать.

— Дядя скажет тебе — в своё время. Всё улаживается со временем. Не сомневаюсь, ты ему для чего-то нужен. Можешь пойти со мной за покупками, понесёшь корзинку. Это для начала.

— Мне позволят?

— А кто нам помешает? Ты же не сбежишь?

— Нет.

Мы вышли из дома, и я в самом деле нёс её корзинку, но поскольку Мариану, как обычно, сопровождали дуэнья и негритянка-рабыня, это выглядело просто как повод. Утро было в самом разгаре, вдоль нашей стороны площади развернулось множество мелких лотков со всякими безделушками и глупыми предметами роскоши. Щёголи в богатых одеждах разгуливали среди калек и попрошаек, теснившихся на неровных булыжниках мостовой. На длинной стене за ними выставляли свои картины художники. Повсюду были лавки и кофейни.

Мариана купила веер, голубой шейный платок, связку белых свечей и две коробки засахаренных фруктов. Мы уже повернули домой, когда перед ней остановился и заговорил потрёпанного вида человек лет пятидесяти, несущий несколько рулонов ткани. Язвительный и красивый мужчина с седеющими каштановыми волосами и сухой рукой. Мариана купила у него отрез ткани, и мы двинулись дальше.

— Мой дядя весьма популярен у своих старых друзей, — коротко пояснила она. — Приходят с просьбами, напоминают о днях ученичества.

— Кто это был?

— Один старый солдат. Трижды спасался от турок, и трижды был схвачен снова. Теперь живёт тем, что пишет баллады, которые поют слепые певцы.

Мимо прошёл человек в коричневой рясе, несущий на спине крест, огромный и кажущийся чересчур тяжёлым. Лицо было скрыто под маской.

— Это кающийся, — нетерпеливо сказала мне Мариана. — Духовник наложил на него покаяние, и как порядочный человек, он не хочет быть узнанным. Идём, пинчо, для одного утра ты уже достаточно видел.

— Почему ты меня так называешь?

— Разумеется, лишь потому, что это забавно.

— Что это значит?

— Это значит «вошь».

Мы подошли к двери дома, я открыл её перед Марианой, и она сверкнула на меня глазами. Я как будто попал под дождь из холодных брызг.

— Тебе нравится это прозвище?

— Нет.

— Может быть, ты когда-нибудь докажешь, что оно неверно.

— Возможно.

— У тебя была когда-нибудь amancebada⁵?

— Что это?

— А ты как думаешь?

— Что-то съедобное?

Она рассмеялась.

— Давай войдём в дом.

Той же ночью вернулся сеньор Андрес Прада и на следующее утро послал за мной. Одетый в расшитый золотом халат, он, как обычно, потягивал шоколад в своём кабинете над патио. Рядом с ним я увидел ещё двоих — один был намного моложе, с волосами цвета тёмной меди и взглядом фанатика, позже я узнал его имя, Педро Лопес де Сото. Второго, крепкого мужчину с жёсткими волосами и насторожённым видом, звали Эстебан де Ибарра.

— Вот этот мальчик Киллигрю.

Оба гостя, запинаясь, начали говорить по-английски. Они расспрашивали меня.

Все вопросы касались Англии, многие — и моего отца.

Некоторые явно предназначались для того, чтобы меня подловить, они как будто сравнивали мои ответы с имеющейся информацией. Они упоминали наших соседей, Ганнибала Вивиана — как часто он лично распоряжается в форте Сент-Моус, и кто занимает место в его отсутствие? Потом они перешли дальше вверх по реке, к Трефузисам, Энисам и Аранделлам. Удивительно, как много эти люди уже узнали, и как подробно. Но иногда их представления были совершенно неверными, и я старался этого не поправлять.

Спустя некоторое время допрос прервался, они заговорили между собой. Всего в их беседе я уловить не мог, пять недель старательного прослушивания дали мне очень поверхностное понимание испанской речи.

Меня отослали, и я спустился вниз, в патио, выложенное зелёной и синей плиткой, с крошечным журчащим фонтанчиком. По стенам и решётке карабкались виноградные лозы и другие вьющиеся растения, почти закрывая небо. Родес лениво жевал незрелый грецкий орех, а в кресле-качалке, читая свой требник, расположился отец Рафаэль.

Я вдруг ощутил, как дрожат колени и руки.

— Мариана сказала, что ты выходил с ней вчера, — сказал мне Родес.

— Да, на площадь.

— Она на тебя запала. Будь осторожен.

— Не думаю, иначе она не называла бы меня эль пинчо.

— Почему это?

Я всё ещё думал о тех троих наверху.

— Ну, это же значит «вошь».

Родес рассмеялся.

— Не верь. Вошь — это будет еl piojo. Мариана так развлекается.

— А что тогда значит пинчо?

— Красавчик.

— О, — сказал я, на миг забыв свои опасения. — А что значит amancebada?

— Теперь я точно знаю, что ты ей нравишься! Пожалуй, не стоило предупреждать тебя об осторожности, уже поздно!

— Родес, — окликнул голос с балкона, пронзив хохот Родеса как нож сало.

— Сэр?

— Ты мне нужен.

Родес исчез, а я пару минут постоял, глазея на золотых рыбок, лениво сновавших в пруду под фонтаном. Потом услышал, как перевернулась страница требника. Отец Рафаэль, без сомнения, наблюдал за мной точно так же, как и за своими молитвами, но я чувствовал, что не стоит обращаться к нему.

В патио вошла сеньора Прада, о чём-то спросила отца Рафаэля. Её испанская речь была быстрой и нелитературной, но всё же я разобрал, что она поинтересовалась, где Андрес. Священник ответил, что он наверху, назвав имена посетителей. Она спросила, собирается ли муж вечером во дворец. Отец Рафаэль сказал — да, там будет собрание Junta de Noche. Она ответила — мол, прекрасно. Большую часть сказанного я не мог уловить, но именно из-за этого у меня было время заметить, что они говорят как близкие люди.

Родес снова спустился, и я услышал, как сеньор Прада провожает своих гостей.

— Кто они? — спросил я Родеса. — Кто те люди?

Он пожал плечами.

— Двое из тех, кто следит за порядком в этой стране, друг мой. За сценой, как и мой дядя.

— Да, но чего они хотят от меня?

— Мы, испанцы, никогда не упускаем деталей. Ты — одна из них.

— Но деталей чего?

— Кто знает? Информацию мы от тебя получили. Используем в своё время, если понадобится. Понятно?

— А что такое Junta de Noche?

— Ночной совет. Тайный совет самых приближенных, работает под началом короля.

— А эти — они тоже оттуда?

— Молодой, капитан Сото — нет. Он не в совете, но он — секретарь аделантадо. Аделантадо Кастилии — это высший военный чин в королевстве. Ну, ты удовлетворён?

— А другой?

— Эстебан де Ибарра? Он как мой дядя, секретарь в Ночном совете.

— Не понимаю, — ответил я. — Я просто парень шестнадцати лет. В Англии меня не мог бы... не стали бы допрашивать сэр Роберт Сесил, граф Эссекский или даже его секретарь. Я же никто. Так в чём моя ценность здесь?

— Бесспорно, твоя ценность невелика. Но ради своего блага, радуйся, что хоть какая-то есть.