Глава вторая

Той ночью мне снилась Сью Фарнаби. Она все кричала «Моган, Моган!» хриплым и потерянным голосом. Я закричал в ответ «Сью, Сью, Сью!», задыхаясь на каждом слове от усилия и боли. Когда я проснулся, этот звук ещё стоял в моих ушах, и я подумал, что, должно быть, кричал во сне. Я взмок от пота и ещё несколько минут не мог избавиться от наваждения сна.

В комнате стояла темнота, но свет с площади отбрасывал три мерцающих полосы на потолок. Я встал и подошел к окну. В домах напротив свет не горел, но фонарь внизу бросал отблеск на брусчатку. Вчера там умер старый мул, пытавшийся тащить поклажу с щебнем, и его тело всё ещё лежало на том же месте. Двое бродяг отрубали от туши то, что могли унести.

Крик Сью по-прежнему звенел в моих ушах. Я не мог больше оставаться в этом доме, теряя время и возможности для побега. Должен же быть какой-то шанс улизнуть.

Первым делом я должен улучшить свой испанский, по крайней мере, способность понимать и быть понятым. Во-вторых, я должен разжиться какими-то деньгами, поскольку в любой стране найдутся люди, готовые оказать услугу или придержать язык за золото. В-третьих, я должен спланировать обратный путь.

Начинать строить планы нужно сейчас. Мадрид находится в самом центре Испании: ужасное расположение для беглеца, но лучше умереть в дороге, чем жить здесь в непрочной роскоши, пока нужда во мне не иссякнет.

Бродяги внизу подхватили свой фонарь и ножи и исчезли в светлеющих тенях. Двое мужчин переходили площадь. Это оказались монахи, они шли тихо, надев капюшоны и спрятав руки в рукава, и скрылись в здании перед Ла-Инклюса. Скрип двери эхом разнесся по площади.

Было холодно, я вернулся и сел на кровати, но затем не задумываясь натянул чулки, подошёл к двери и открыл её. Дом строился вокруг внутреннего дворика, и, когда я спустился на один лестничный пролёт, в окно коридора пробивался слабый свет.

Этим вечером я думал только об одном: насколько легко или сложно будет уйти из этого дома в нужное время; непонятно, где будет заперто или закрыто, поставят ли охрану; но когда я дошёл до первого этажа, где находились две хозяйские спальни и гостиная, то услышал невнятные голоса и заметил свет из-под дверей спальни Прады. Когда дверь распахнулась и оттуда вышел отец Рафаэль, я юркнул в тень громоздкого кубинского сундука из красного дерева. В дверном проёме показалась женская рука, и он склонился к ней поцелуем, затем двинулся прочь, нарушая тишину лишь шарканьем подошв сандалий и шуршанием шёлкового халата. Когда он скрылся из вида, свет под дверью тотчас погас, и я остался один, раздумывая, может, я всё ещё сплю и мой сон продолжается?

Я облокотился о каменную балюстраду и выглянул во дворик. Эти испанцы оказались куда добрее, чем я думал; несмотря на всю опасность и молчаливые угрозы вокруг, я не испытывал недостатка в дружеском общении; мне даже стало интересно, что такое католицизм и почему люди так рьяно с ним борются. И тут я в очередной раз вспомнил слова пуритан.

Я уже собрался пройти вниз последний пролёт ступеней, когда в патио что-то зашевелилось. Это был Себастьян, негр, который часто охранял дверь. Он сидел за фонтаном, и если бы я спустился, он бы меня схватил. Позвякивая ключами на поясе, Себастьян направился к высокой двери, отворил, и во дворик вошёл сеньор Прада в сопровождении камердинера, который нёс фонарь. Послышался разговор, голос Прады звучал устало и раздражённо. Оставаясь на балконе, я рисковал быть обнаруженным, и потому прокрался обратно по каменной лестнице, а потом ещё выше, по скрипучей деревянной, к своей постели.

Всю следующую неделю я целыми днями практиковался в испанском. Когда Родес уставал, я переключался на Мариану.

Мариана могла похвастаться красивыми зубами, и рассмешить её было совсем не трудно. Она по-прежнему называла меня пинчо, но я не подавал виду, что знаю, как переводится это слово, потому что прекрасно понимал: она от всего отмахнётся или даже выставит меня дураком.

Я снова бывал во дворце. В первый раз Родес попросил меня переставить и упорядочить там какие-то английские книги, а во второй раз меня там встретил страшный священник с лицом стервятника, и в его компании мне пришлось провести два ужасных часа, выслушивая религиозные наставления. Я горячо пожалел, что почти не изучал идеи истинной протестантской веры. Мне не хватало знаний, чтобы разрушить хитрые доводы моего новоиспечённого наставника, но я чувствовал, что они лицемерны и лживы: мне пытались привить симпатии к злодеяниям Рима. Той ночью я молил Господа указать мне путь и наделить мужеством. Я верил, что когда-нибудь откажусь выслушивать эти хитрые и вздорные проповеди, потому что слышать их и внимать им было почти одинаковым богохульством. Однако, глядя священнику в лицо, я не мог объявить его слугой дьявола. Для этого требовались изрядное мужество и искренняя глубокая вера, которую не так-то просто обрести.

В третий раз я снова был во дворце вместе с Родесом. Нас позвали служить у стола капитана Лопеса де Сото — рыжеволосого безумца, служившего секретарём аделантадо Кастилии. Де Сото устроил вечеринку для десятка гостей, прибывших недавно из Италии. Трое из них были священники, а пятеро других — генуэзские морские офицеры, близкие друзья благородного Джованни Андреа Дориа, только что приехавшего в Мадрид с визитом. За столом говорили и на испанском, и на итальянском, и разговоры по большей части были о военной мощи на море, об испанских планах строительства и о перспективах поспешного нападения на Англию.

После застолья один из светских гостей подозвал меня к себе.

— Говорят, что ты из семьи Киллигрю.

Узкое загорелое лицо, копна каштановых волос. Голубые глаза незнакомца выглядели необычно и слегка косили. Он был совсем не похож на людей, которых мне доводилось видеть в последнее время.

— Да, сэр.

— Говорят, что ещё и пленник к тому же. Только что из Англии. Оттуда, где скоро распустятся почки на деревьях.

— Вы англичанин!

— И не только, парень. Скажи-ка, как там в Хельстоне? Всё ещё водят хороводы на Майский день?

Я уставился на него:

— Вы... из Корнуолла?

— Да. Хотя и не был там уже тринадцать лет. Порой мне всё ещё вспоминаются живые изгороди, примулы и фиалки. Как поживает твой отец?

— А вы с ним знались?

— Ещё по молодости. Я родился в Толверне, вверх по реке от вашей усадьбы.

Я задыхался от восторга и радости, встретив этого милого человека. Три месяца на чужбине показались мне тремя годами. Схватив своего собеседника за руку, я вспомнил слова юного Томаса Аранделла той ночью в Толверне: «...и мой дядюшка Томас, что ушёл паломником в Рим тринадцать лет назад да так и не вернулся».

— Это... так много для меня значит...

— О, разумеется. Мне было тридцать, когда я ушёл — совсем не мальчик. И я сам решил не возвращаться, меня никто не неволил. Но родные места до сих пор зовут и манят. Всю жизнь я обещал себе вернуться и повидать их снова. Однако эта ужасная старуха всё никак не умирает.

— Я видел вашу семью, сэр. Перед самым Рождеством. По дороге домой из Труро я заехал в Толверн и переночевал там.

— А, хочешь сказать, семью моего брата? И как там сэр Энтони? Судный день всё ближе, и он, наверное, старается выйти сухим из воды.

Я рассказал ему о свадьбе его племянника Джонатана и о прочих событиях, случившихся в семье. Моя радость была несколько омрачена пониманием того, что этот человек связал себя с врагами нашей страны. Однако встреча с земляком всё равно пробуждала надежду на лучшее.

— Вы не знаете, какие у них на меня планы? — спросил я.

— Я? Нет, я только что приехал. Но в Испании и Италии полно англичан. Не стоит падать духом.

— Эти англичане — протестанты?

Он посмотрел мне в глаза.

— С этим тебе надо покончить. Я знаю, Киллигрю всегда поддерживали Реформацию, но с их стороны это был простой расчёт. Религиозные убеждения здесь ни при чём. Три четверти земель Киллигрю когда-то принадлежали церкви. Думаю, большинство твоих предков не стало бы так цепляться за веру, если бы они не преследовали личных интересов. Так что я советую тебе сменить убеждения, пока испанцы достаточно снисходительны.

— А что вы имели в виду, сэр, когда говорили про судный день для сэра Энтони Аранделла? — спросил я.

— Судного дня боятся все еретики, когда чувствуют старость и приближение смерти. Но если Господь справедлив, то сэру Энтони не избежать заслуженной кары, перекрасившись перед смертью.

— Я вас не понимаю.

— Да, парень, ты слишком молод и ничего не застал. Был такой священник-иезуит по имени Катберт Мейн. Его арестовали в Корнуолле как раз перед тем, как я уехал оттуда. Затем его повесили, утопили и четвертовали в Лонстоне. И мой брат был среди тех, кто его судил. Один из Аранделлов, боже праведный! Какой позор на весь наш род! Должно быть, от нас теперь отвернулись все святые на небесах!

Я перевёл взгляд на образ Девы Марии. Её лицо имело странное настороженное выражение, она напоминала распустившийся цветок и, казалось, внимательно прислушивалась к нашему разговору.

— Мистер Аранделл, вы поможете мне? — спросил я.

— В чём же?

— Мне не нужны ни вера, ни война. Я только хочу вернуться домой.

Черты лица Аранделла стали твёрже.

— Тебе пора повзрослеть. Сейчас никто — и особенно человек с твоим именем — не может уйти в сторону от главного вопроса нашего времени. С кем ты — с Христом или Антихристом? Разве ты не понимаешь, в чём опасность равнодушия? Нет никакого другого выбора, и я тебе тут не помощник.

— Но разве вы не мечтаете когда-нибудь вернуться домой? — спросил я с любопытством.

— Говорю же тебе — да, мечтаю, и вернуться как можно скорее. Но я не вернусь с протянутой рукой. Все эти годы я провёл в изгнании не для того, чтобы вернуться в смердящем плаще кальвиниста. Сотни тысяч англичан готовы подняться хоть завтра по первому же зову! И наш день настанет.