Родес ожидал меня у дверей и уже пребывал в нетерпении.

— Сэр, — сказал я. — Где вы остановились в Мадриде? Если позволите, я хотел бы как-нибудь навестить вас.

— У твоего друга есть мой адрес. Я пробуду здесь несколько недель. Я провёл большую часть своего изгнания, занимаясь живописью, а в Толедо живёт художник, с которым я хочу встретиться.

— Родственник? — бесцеремонно спросил Родес, пока мы с ним шли по длинному коридору.

— Дальний. Я его ни разу не видел.

— По всей Испании немало разбросано таких вот англичан, цепляющихся за веру. Но они не пользуются популярностью. С ними никогда не знаешь, кто шпион, а кто нет.

— А кто такой капитан де Сото? — спросил я. — Почему он так развлекается?

— Я уже говорил: он секретарь дона Мартина де Падильи, аделантадо Кастилии.

— И какое отношение аделантадо имеет к флоту?

— Он верховный главнокомандующий нашего флота. Опытный ветеран, а не слабак, как Медина Сидония, который командовал в восемьдесят восьмом.

— Он собирает новую армаду?

— Ой, — сказал Родес, — не задавай столько вопросов, если не хочешь, чтобы тебя приняли за шпиона.

В ту ночь сеньора Праду снова вызвали во дворец, и он прислал сообщение, что его не будет дома. Родес ушел с ним, а сеньора Прада с кавалером отправилась в театр. Отец Рафаэль рано удалился в свою комнату, а Изабелла, влюблённая в молодого офицера, служившего в Вальядолиде, весь вечер сидела во внутреннем дворике, угрюмо перебирая струны гитары.

Так остались только мы с Марианой и, конечно же, ее дуэнья, которая сидела в углу, скрестив ноги. Около часа мы занимались изучением наших языков, но Мариана скоро устала — ей и учить было меньше, и такого настроя, как у меня, она не имела. Благодаря этим урокам наша дружба всё крепла. По ходу дела она много рассказывала мне об Испании и о себе, я рассказывал об Англии, Корнуолле и о своей жизни. Но по понятным причинам никогда не упоминал Сью Фарнаби.

— А ты когда-нибудь влюблялся, пинчо? — вдруг спросила она.

— В определённом смысле, — помедлив, ответил я.

— В каком это смысле?

— Ну да... Я был влюблен.

— В кого? Расскажи. В девочку лет шестнадцати? Или более взрослую девушку годов двадцати? Замужнюю даму?

— Ох ... — смущённо откликнулся я и рассмеялся.

— И ты прям любил эту девушку?

— Я бы сказал — да.

— Но есть разница — si, claro… depende…⁶ любишь ли ты, например, как Изабелла — падаешь в обморок и вздыхаешь, преклоняешься, обожаешь — очень красиво, но все это лишь в твоём сердце, не более. Или любить для тебя означает заниматься любовью, так? Любить телом, чувствовать, испытывать страсть. Это первородное неистовство по своей сути. Что из этого ты испытал?

— Первое.

— А... Я так и думала.

Некоторое время мы сидели молча. А потом она спросила:

— Ты знаешь, что такое amancebada?

— Знаешь же, что нет.

— В Испании мальчиков, когда им исполняется двенадцать или тринадцать лет, отводят к любовнице, которая учит их любви. Вот так зовется такая женщина.

Это был самый первый тёплый вечер, и нежные и звучные гитарные переборы наводили грусть, оттеняя едва слышный плеск воды в фонтане. Мариана поднялась и перегнулась через перила балкона. Хрипловатым голосом она крикнула что-то своей сестре, и гитара замолчала. Когда Мариана вновь обернулась ко мне, глаза её блестели.

— Muy bien⁷. Смотри же — не пожалеешь.

Её чёрные волосы разделял прямой пробор, они перевивались с лентой на затылке и прятались под ярко-красным платком из тафты. Мариана развязала платок. Тем временем Изабелла вновь стала играть, но на этот раз по-другому, очень быстро: это была странная музыка, и прежде она доносилась до моих ушей лишь издалека, из ярко-освещённых таверн и от цыганских костров. Трепетная и страстная мелодия с невнятными полутонами наполняла сердце печалью. Мариана встала у перил, закрыла глаза и прижала ладонь к лицу, словно переживая какую-то глубокую муку. Затем она начала танцевать.

У неё не было ни кастаньет, ни высоких каблуков. Она танцевала на крошечном участке пола, покрытого плиткой, кружилась, высоко вздымала руки и щёлкала пальцами. Даже в открытых сандалиях у неё получалось выстукивать ритм каблуками. Мариана тряслась и раскачивалась всем телом. Она извивалась словно змея, вращая бёдрами вокруг невидимого каната. Уподобившись Медузе Горгоне, Мариана вдохнула жизнь в свои волосы и ввела меня в оцепенение.

Музыка стихла, девушка остановилась и опять перегнулась через перила, чтобы посмотреть на сестру. Из-за густого облака волос я не мог увидеть лицо Марианы. Её дуэнья тихо сидела в углу, занимаясь шитьём.

— Вот что я хотела тебе показать, Моган. Это я и называю любовью.

— Это что-то другое.

— Это настоящее чувство.

— Я даже не знаю.

— Ya se lo he dicho⁸.

— Конечно...

Мариана взяла платок, под которым прятала волосы, и вытерла им лоб и лицо. Затем принялась вплетать ленту в косы.

Изабелла вновь лениво перебирала струны. Один из чернокожих слуг прошёл вдоль балкона, даже не бросив взгляд в нашу сторону — в Испании прислуга хорошо вышколена. Мариана собрала свои книги и золотое шитьё, над которым работала нечасто, и прошуршала мимо меня. Подошвы её сандалий издавали звон, и я хорошо слышал, как она прошла до соседней двери. Немногим спустя пожилая женщина в углу тоже поднялась и тихо проследовала за своей воспитанницей.

Я пытался читать книгу, но у меня ничего не получалось. Три образа занимали мой разум: Сью, капитан Барли и Мариана. Может, всё это были разные грани одного загадочного куба? Я не знал ответа. Мне казалось, что они не похожи друг на друга, как чистейший воздух, затхлая вода и яркий огонь. Стоило мне опустить взгляд в книгу, как перед моим взором представала Мариана. И в конце концов, я решил отправиться спать.

Этажом выше я должен был пройти мимо нескольких дверей, чтобы добраться до лестницы, ведущей на чердак. Одна из этих дверей была раскрыта, и внутри я увидел Мариану, сидевшую перед зеркалом и всё ещё заплетавшую косы.

Я вошёл в дверь, и девушка тихо рассмеялась.

— А где... — прошептал я.

— Тартара? Её нет, ведь уже поздно. Но я знала, что ты придёшь.

— Я...

— Подожди.

Мариана поднялась и закрыла за мной дверь, а затем повернулась, прижавшись к ней спиной, завела руки за спину и расцвела в бесстыдной улыбке. Я приблизился к ней. Она шагнула навстречу, обвила мою шею руками и поцеловала меня, а её грудь прижалась к грубой ткани моей рубашки. Мы были одного роста, и её губы жадно впивались в мои.

Я водил руками по её спине вверх и вниз, ощущая живое тепло сквозь нежный атлас. Вскоре мои ладони скользнули в сторону, и я сжал грудь Марианы. Мы набросились друг на друга, изнемогая от всепоглощающей страсти, которая полностью лишила меня воли. Но происходило что-то странное. Внезапно мне захотелось избежать того, чего, казалось, я желал больше всего.

Я вспомнил Сью Фарнаби. Я принадлежал ей и больше никому. Ни одна другая женщина в мире не вызывала у меня желания. К тому же в любви мне не хотелось быть скакуном и покоряться воле своенравного седока, я хотел любить сам, и именно так, как я этого пожелаю.

Оторвавшись от неё, я попытался разомкнуть её объятия.

— Что такое? Здесь никого нет.

— Там кто-то был, Мариана, я уверен.
Она сама помогла мне найти спасительную отговорку.

— Никто сюда не зайдёт.

— Нет, Мариана. Дело не только в этом. Ты... ты будешь обесчещена...

Наконец мне удалось вырваться, и я шагнул к двери. Мне не хватало духу обернуться, потому что я знал, что пропаду, если снова посмотрю на неё.

— Моган! — крикнула она.

Но я ушёл прочь.

Впоследствии долгие дни я чувствовал себя пловцом, пытающимся преодолеть слишком сильное течение. Часто я бывал доволен собой и радовался, что сохранил верность Сью Фарнаби и не изменил идеалам любви, отдавшись поспешной страсти во мраке чьей-то спальни. Но время от времени мною овладевало чувство стыда, и мне казалось, что, отвергнув Мариану, я сам отказался стать мужчиной.

Вдобавок я понимал, что, отвергнув её, я почти лишился шансов вернуться домой. Если кто-то и мог мне здесь помочь, то это была Мариана, при условии, что я буду её возлюбленным. В своём великодушии она была достаточно беспечна, чтобы пренебречь риском для самой себя.

Шли дни, моё недовольство росло, и я продолжал есть себя поедом. Если бы я был чуть менее разборчив и чуть более расчётлив — я бы точно жил в самом лучшем из существующих миров.

Томас Аранделл остановился на площади прямо перед дворцом. Я решил навестить его и взял с собой Родеса за компанию. Мой земляк только что приобрёл несколько картин и с восхищением ими любовался. Какое-то время он, кажется, даже не хотел отрываться от этого милого сердцу зрелища.

— Что ж, Моган. Значит, ты идёшь смотреть аутодафе на следующей неделе?

— Я не знаю.

— Он идёт, — ответил за меня Родес.

— Этот спектакль, достаточно интересен, — сухо сказал мистер Аранделл. Но в Риме такие зрелища вышли из моды ещё с тысячу лет назад.

— Сэр, — возразил ему Родес, — это священный религиозный обряд, а не вульгарное представление.

Аранделл подошёл к мольберту в углу.

— Эти зелень и синева просто нереальны, сверхъестественное сочетание. На этой неделе я не раз видел такие цвета на полотнах этого живописца, Доминико Теотокополи. Это просто открытие. Ты понимаешь что-нибудь в живописи, молодой человек?

— Нет, сэр.

— Жаль. Некоторые из Киллигрю имеют склонность к искусству. И к пиратству, конечно. Странное вы семейство, почти как мы, а мы, видит Бог, достаточно необычны. Страстны во всём, даже в заблуждениях. Как ты думаешь, мой брат серьёзен в своём обращении?

— Ради него он рискует свободой.

— Что ж... Я вижу, во многих вопросах ты достаточно хорошо информирован. Ты знаком с моей сестрой Элис?

— Нет, сэр.

— Мне сказали, она теперь обитает в уединении, в Трегони, как и я, не изменив своей вере. Семья раскололась, юноша — мы с ней верные, Энтони и Генри отступники. Я так рад, что Энтони пытается спасти свою душу, пусть и на склоне лет. А вот Генри, я уверен, проклятый еретик, самый упрямый и закоренелый, каких я видел. Элис — моя любимица, и держу пари, до сих пор не замужем, как и все остальные. Я хотел бы, чтобы ты передал ей это письмо, если вернёшься.