— Если я...

Мистер Аранделл взглянул на Родеса.

— Знаешь, это всего лишь слухи, но болтают, что тебя, возможно, отправят домой.

— Отправят домой?

— Толком я ничего не знаю. Говорят об обмене пленными, или вроде того. Это всё, конечно, может закончиться и ничем, но если такое произойдёт, я хочу, чтобы ты передал письмо, ведь я уже много лет не имею вестей от Элис.

— С радостью.

В голове у меня была полная чехарда.

Мистер Аранделл продолжал говорить. Оратор он был прекрасный, и я задержался почти на час. За это время сам я едва ли сказал и полслова, однако не оставлял отчаянных стараний вникнуть в его речь, чтобы не пропустить даже тонкий намёк. Но по большей части он вещал о живописи — этот предмет, похоже, был ближе всех его сердцу. Я раздумывал, вернется ли он когда-нибудь в Англию, как мечтал. Если да — не покажется ли она ему холодной и серой после стольких лет, проведённых под солнцем юга.

Наконец, я опять осмелился прервать его речь вопросом.

— Возвращайся к своей подлинной вере, — сказал он. — Это важно — если ты добрый католик, более вероятно, что испанцы тебя освободят, ведь тогда они вернут домой христианина вместо еретика. Расколу в северных странах неизбежно придёт конец, это лишь вопрос времени. Нет в них ни мудрости, ни благодати, они на стороне дьявола. Тебе давали наставления после приезда в Мадрид?

— Я встречался несколько раз с кем-то из Священной Канцелярии, его имя мне неизвестно...

— Ну, они далеко не лучшие учителя. Это прислужники короля Испании — прошу прощения, мистер Родес. Ты найди хорошего иезуита, который черпает духовные силы прямо от Наместника Христа в Риме. Обнаружишь в нём бесконечную убедительность, бесконечное утешение. Спроси у сеньора Прады, он наверняка знает такого.

— У нас в доме живет бенедиктинец, — угрюмо вставил Родес.

Мистер Аранделл взял в руки небольшую картину.

— Посмотри, Моган Киллигрю. Это работа того художника из Толедо. Обрати внимание на изящный и вытянутый образ Христа. Разве у тебя не возникает ощущения, что перед тобой сверхъестественное существо, земное воплощение Святого Духа? Это превосходное полотно, я впервые держу в руках нечто подобное. Когда-нибудь эта картина будет висеть на стене в моём собственном доме, в моей родной стране, вновь озарённой светом истинной веры! Пусть это произойдёт скорее, ибо годы меня не щадят. Мой отец скончался в возрасте двадцати девяти лет, так что долгожительством наш род не отличается.

По дороге домой я упрашивал Родеса рассказать, что имел в виду Томас Аранделл. Но Родес был неумолим: он впервые слышит о том, что меня отправляют домой. Мой спутник пребывал в мрачном настроении, поскольку ему не понравились откровенные слова мистера Аранделла об Испании и испанцах. Я спросил Родеса об аутодафе, и он подтвердил, что церемония посвящается шестнадцатилетию принца Филиппа — наследника трона и единственного выжившего сына короля.

Когда мы подошли к дому, у дверей нас ожидал старый солдат, не так давно говоривший с Марианой на рынке, — тот, что с иссохшей рукой. Родес грубо сказал визитёру, что сеньора Прады дома нет и не будет и что если солдат желает его увидеть, то пусть приходит утром и пораньше.

— Всё это хорошо, но служба моя давно кончилась, — промямлил солдат. — И знали бы вы, на что толкает голод самых отважных людей.

С этими словами он, сгорбившись, побрёл прочь.

Я пробыл в Испании только три месяца, из них меньше двух в Мадриде, но к тому времени уже полностью понимал язык. Это пришло внезапно, в последние две недели, как результат всех моих усилий.

Когда мы вошли в дом, там творилась настоящая неразбериха. Мариана, носясь по кухне в скверном настроении, опрокинула кастрюлю с кипятком и ошпарила себе ногу. Горничные и лакеи бегали с мазями и нюхательной солью, а также пришли два лекаря.

Той ночью я плохо спал. Пока Мариана мучилась от боли, слуги сменяли друг друга, и до самого рассвета я слышал шаги туда-сюда. Но в действительности мне не давал заснуть другой рассвет — зарождающейся надежды. Даже сейчас я не хотел думать, что мне попросту расставили ловушку, дабы сломить моё упорство. Допустим, сейчас я столкнусь с мертвенно-бледным священником. Снова терпеть его лицемерные речи? Нет уж, сейчас его лучше всячески избегать.

Несколько дней мне не разрешали навещать Мариану, поскольку та не выходила из комнаты, а лекари приходили к ней почти ежечасно. На четвёртое утро после несчастного случая туда направился Родес. Я пошёл за ним. Меня поразил её бледный вид, и как она мучится от боли. Никто не мог точно сказать, какова серьёзность ожога, и я понимал, что Мариана — ведь это же Мариана — устроила бы переполох в любом случае; однако я заметил, что она больна и её лихорадит. Родес встал с одной стороны кровати, я приблизился к другой, где её дуэнья сидела за вышивкой. Когда же Мариана увидела меня, то перевернулась на бок и оживлённо заговорила с Родесом о минувших званых вечерах, которые пропустила.

— Сочувствую, что с тобой произошло такое несчастье, Мариана, — сказал я, когда наконец разговор смолк.

— Как этот piojo⁹ оказался в моей комнате? Он что, пролез под дверь? — обратилась она к Родесу.

— Прошлым летом мне показывали, как делать мазь для лечения ожогов, — сказал я. — Мне показала одна ведьма.

— И конечно же, с помощью этой мази излечилась английская королева, когда обожгла пальчики о колпачок для тушения свечей.

— Нет, я не видел, как мазь действует. Но эта женщина, которая меня научила, была мудра.

— Что ж, — заговорил Родес, — хуже, чем тут наворотили лекари, точно не будет.

— Я поклялся никогда не раскрывать состава мази. Но сомневаюсь, что здесь найдутся все её компоненты.

— Dios me perdone¹⁰, — съязвила Мариана. — Творишь чудеса, но не сразу!

— Я попробую. Ожог заживает?

— Ха! Заживает, как же! — воскликнул Родес.

— Вели вошику убраться, — обратилась к нему Мариана. — У меня от него голова разболелась.

— Дай мне взглянуть на ожог, — попросил я.

Они посмотрели на меня так, словно я ляпнул что-то неприличное.

— Взглянуть? — переспросила Мариана. — Он у меня на ноге.

Учитывая, чего я насмотрелся в этой спальне при свечах ещё несколько ночей назад, её застенчивость сейчас казалась совсем не к месту.

— Они постоянно ставят припарки, — сообщил Родес, — а становится только хуже. Тем более ведь у Могана есть сёстры.

— Пусть только меня не трогает, — отозвалась Мариана, — я этого не вынесу!

— Если ожог есть на стопе, позволь мне осмотреть её, — предложил я.

— Какие вообще могут быть дела с ведьмами у ребёнка такого возраста? — пренебрежительно бросила она через плечо.

— В этой стране растёт лён? А торфяной мох? А индиго? Не знаю, найду ли я эти компоненты.

Наконец-то они впечатлились.

— Тут есть шарлатаны, которые продают свои снадобья от всех болезней каждое утро на площади. — сказал Родес, — Уж не знаю, есть ли у них то, что тебе нужно, и захотят ли они это продать. Завтра узнаем. Не дури, Мариана. Если Моган знает, что говорит, то в любом случае стоит попробовать.

— Пусть сначала приготовит своё снадобье, — ответила она, — а там уж я решу сама. Теперь уходите. От его голоса у меня голова разболелась.

По счастью, ожог в тот раз я так и не увидел, а иначе бы не осмелился пробовать свои силы. Я сомневался в них и без этого. Но юность беспечна и самоуверенна: я свято верил в Кэтрин Футмаркер, и эта вера помогла мне поверить в себя. На следующее утро мы отправились из дома с Родесом. Меня одолевали сомнения: травы здесь назывались по-другому, а различать их по виду и запаху я не умел.

Домой мы принесли целую дюжину разных средств: и льняное масло, и известковую воду, и толчёную кору красного вяза. Всё это я развёл водой, дал выпасть в осадок, а затем смешал с мазью на основе белого мыла из Фландрии. В результате я получил неоднородную смесь с резким запахом, совсем не похожую на ту, что давала мне Кэтрин для девочки Мичеллов. Но я всё равно густо намазал эту мазь на приготовленный кусок торфяного мха, положил его на кусок белой ткани и отнёс наверх.

После очередной ночи в жару Мариана была настроена менее агрессивно и позволила мне осмотреть её ногу вплоть до самого верхнего ожога на голени. Волдыри давно были вскрыты и сменились гноящимися язвами. Большие и сырые, они вот-вот могли начать кровоточить. Из-за припарок последнего лекаря язвы имели бледный цвет, и Футмаркер настояла бы на том, что их нужно очистить, но выпяченная нижняя губа Марианы красноречиво давала понять: её хозяйка никого не допустит к своему телу, если почувствует хоть немного боли. Поэтому я разрезал мох пополам и приложил один кусок к ступне, а другой — к голени пациентки. Мариана неслышно что-то произнесла и смахнула навернувшиеся на глаза слёзы. Я ожидал вспышки гнева, но всё обошлось, и я наскоро перевязал оба ожога, чтобы моё средство осталось на месте.

Позже тем же утром в спальне Марианы произошла ссора, когда явился один из лекарей и возмутился тем, что ему не дают осмотреть рану. Пользуясь поддержкой дуэньи, этот врачеватель предупреждал сеньора Праду о серьезном риске, которому подвергается семья, позволив еретику, причём еретику малолетнему, вмешиваться в подобные дела. Лекарь заявлял, что опасность угрожает не только жизни, но и душе юной Марианы, поскольку всем хорошо известно, что люди, подобные мне, становятся излюбленным орудием в руках дьявола.

Но, однажды решившись, Мариана не собиралась менять мнение. Она сказала, что лекари успели сказать своё слово, а теперь, слава Христу, пришло время другим попробовать свои силы.

Вечером она велела передать мне, чтобы я приготовил следующую порцию мази на утро. По секрету мне сообщили, что утренняя процедура принесла Мариане облегчение. Это, безусловно, расположило её ко мне.