Так продолжалось три дня. Каждый день я готовил новую порцию снадобья, и каждый день, как мне кажется, у меня получался немного другой состав. Но я неизменно накладывал перевязку на ступню и ногу Марианы, и жар понемногу спадал, а воспаление проходило.

Девушка чувствовала себя лучше. Теперь она называла меня «Опытным знахарем», произнося эти слова насмешливым тоном, чтобы я понимал: она не воспринимает меня всерьёз. Однако улучшение её здоровья было очевидно для всех, и Родес и Изабелла стали относиться ко мне с гораздо большим уважением. Сейчас я нахожу это странным, но в те дни меня уже не удивлял собственный успех. Пожалуй, никогда в жизни я не был в достаточной мере удивлён или благодарен за этот дар.

В день, предстоявший аутодафе, Мариана, прихрамывая, спустилась вниз, и я объявил ей, что в процедурах она больше не нуждается.

— Но настоящий лекарь никогда не оставит своего пациента. Siempre seras bien recibido¹¹, — ответила она.

Мы с Родесом отправились на аутодафе одни. Родес всегда и всюду опаздывал, поэтому, когда мы прибыли на Пласа-Майор сразу после рассвета, там уже собралось две или три тысячи человек, вместе с сотнями других, сгрудившихся на балконах четырёхэтажных домов. С одной стороны площади располагался балкон короля, а с противоположной от него стороны на высоком помосте стояли две клетки, в которых томились около шестнадцати узников. Всё это я прекрасно видел, но поверхность самой площади была скрыта от моих глаз многочисленными головами и плечами людей, стоявших передо мной. Деревянные трибуны, возведённые исключительно ради церемонии, тоже кишели людьми, облепившими эти строения подобно мухам, усевшимся на мясную кость.

Король, королева, принц Филипп и множество придворных стали занимать места около семи утра, а ближе к восьми началась процессия. Вглядываясь поверх голов, я увидел не меньше ста угольщиков, вооружённых пиками и мушкетами, две-три сотни монахов-доминиканцев со стягами во главе с всадником на белом коне, несущим штандарт Священной Канцелярии — красный с серебряным мечом и лавровым венцом. За ними — стражники с алебардами, и вельможи и три человека, тащившие обёрнутое чёрным крепом распятие. Распятие и штандарт разместили на алтаре, и Великий инквизитор начал молебен.

Привстав на цыпочки, я смотрел на толпу, слушал громкий гул голосов молящихся. Ровными сверкающими рядами стояли военные, выстроились в большие колонны монахи. Ядро нации, куда более богатой, более обширной и более славной победами, чем наша. Если они захватят Англию, в Лондоне каждую неделю станут происходить подобные сцены, и у них будет достаточно топлива для таких костров.

Прошла следующая процессия, и Великий инквизитор начал проповедь. Ранним утром я закоченел на этой площади, но когда солнце поднялось, стало душно и жарко, в воздухе распространилось зловоние. Разобрать, о чём речь в проповеди, отсюда было никак не возможно, и толпа начала беспокойно бурлить. Некоторые вытаскивали булки и ели их с луком и чесноком. У подножия трибун расставили козлы торговцы, чашки с крепкими напитками и миски с супом хорошо расходились. Монах-капуцин в странном капюшоне собирал мараведи¹² на подаяние бедным.

Проповедь Великого инквизитора завершилась лишь после полудня. Король поднялся для ответного слова. Голос у него был сухой и тонкий, но полный подлинной страсти и ярости. Несколько раз король вызывал в рядах подданных ропот одобрения, а один, когда сказал что-то про обращение в веру огнём — восторженный рёв. Когда он закончил, вся королевская часть зрителей ушла во дворец для обеда и отдыха. Простолюдины по большей части сидели на корточках и проводили сиесту под жарким солнцем. Монахи по-прежнему читать молитвы и пели, а жалкие кающиеся грешники продолжали бесконечное шествие по кругу на площади.

По мере того как проходил день, отбрасываемые от домов тени образовывали всё новые фигуры на переполненной людьми площади. Около пяти часов вновь появилась королевская делегация. Процессия монахов образовала круг, они несли статуи, изображения святых и дюжину гробов с нарисованными на них языками пламени. Там, как указал Родес, лежали останки еретиков, недавно скончавшихся в тюрьме.

Теперь узников выводили одного за другим, оглашая их злодеяния. Я не слышал точных фраз, но одну из четырёх узниц и пятерых из тринадцати узников приговорили к смерти; других отправят на галеры, в тюрьму или бичуют. Недалеко от нас в толпе завязалась драка: женщина, которая пришла с мужчиной, глянула на другого, и оба тут же вытащили ножи. Народ всё прибывал и толкался; нас сдвинули на пять-шесть ярдов, и только тогда давка ослабла.

С наступлением темноты отслужили мессу, а потом некоторые зрители снова расположились поесть. Всюду были мусор и грязь, и хотя стало прохладнее, вонь не уменьшилась. В толпе передавали мехи с вином, я тоже сделал большой глоток. Сцена напоминала мне Судный день — дым факелов и Инквизитор, возвышающийся на помосте. Король не уходил, похоже, собирался отложить ужин до окончания церемонии, которая длилась уже более двенадцати часов.

Я устал и готов был уйти, ноги подкашивались, и дышать было нечем, кругом духота и вонь. Родес что-то бормотал, и я переспросил:

— Что там происходит?

— Четверо из них, включая женщину, сказали, что предпочтут умереть в христианской вере. А вон те двое пойдут на костёр живьём. Да, себе я не выбрал бы такое тяжёлое испытание, даже ради места в раю, а они-то теперь наверняка отправятся в ад...

Пленников привязали к столбам посреди площади, толпа подалась вперёд, и мы вместе с ней. Одетые в чёрные плащи палачи и священники из Священной Канцелярии обложили столбы дровами и углем. Передо мной мелькали головы зевак — некоторые плевались и кашляли, две женщины впереди спорили о цене на шерсть. Колонны угольщиков с зажжёнными факелами прошли процессией на поклон королю.

Флаг с белым крестом вернулся к шести кострам. Один пленник начал громко кричать, в наступившей вдруг тишине можно было легко разобрать слова, но язык звучал незнакомо — немецкий или голландский. Священники, казалось, убеждали в чём-то каждого пленного, напутствовали. Всех, кроме того, кто кричал.

— Он лишился рассудка, — сказал Родес. — Полагаю, для него это благо.

Какой-то мужчина пытался продвинуть вперёд маленького мальчика лет восьми, чтобы тот лучше видел. Большинство зрителей расступалось, но какая-то женщина возмутилась, что мальчик наступил ей на платье, и вспыхнула ссора. Угольщики на арене затягивали верёвки на шеях четырёх пленников, которые отреклись. Один всё кричал, другой читал «Отче наш» на латыни. Раздался оглушительный рёв длинных медных фанфар, заставивший смолкнуть спорщиков рядом со мной, и угольщики стали затягивать петли. Проклятия и молитвы пленных перешли в кашель и хрипы, и скоро всё было кончено.

Толпа ахнула. Монахи высокими голосами запели молитвы.

Опять прогремели фанфары, факелы взметнулись вверх, так что я все увидел, а потом опустились. Меня толкали вперёд, все тянулись, стараясь разглядеть, как пламя лижет ноги двух ещё живых жертв. Рискуя обжечься, их не оставляли монахи Священной Канцелярии, старались услышать любую мольбу, срывающуюся с их губ. Рваное чёрное одеяние одного из несчастных вспыхнуло, и он закричал, как неумело убитая лошадь, чей визг я слышал однажды. Другой не издал ни звука, его охватило пламя, на коже, как в бурлящем котле, вздувались и тут же лопались пузыри, из них и из носа жертвы хлынула кровь.

Жизнь их покидала, и тела извивались и скрючивались, повиснув на ремнях, словно в шуточной борьбе. Те четверо, что были задушены до сожжения, приняли те же вызывающе искривлённые позы.

Крик последнего из живых затих, слышно было только шипение крови и жира, стекавших в огонь.

Постепенно напряжение спало, можно было вздохнуть свободнее. Люди потягивались и зевали. Теперь каждый мог найти место и время, чтобы размять затёкшие конечности, но последние молитвы были сказаны не раньше девяти часов, и только после этого разрешалось уйти. Потные и грязные, мы шумно покидали площадь, словно люди, карабкающиеся из пространства арены для кровавых развлечений. Один из выходов с площади оказался слишком узок для такой толпы, и возле него образовалась жестокая давка. Слышался женский визг и звук наносимых ударов. Подобно щепкам в бурном потоке, мы с Родесом то бесцельно куда-то неслись, то попадали в очередной затор и перемещались вперёд едва заметными мелкими шагами. У меня мелькнула мысль, что, если кто-нибудь перекроет выход для толпы, то для нас и сотен других людей суд Священной Канцелярии уже будет не нужен.

Внезапно мы оказались на свободе и шагали обратно к Пуэрта-дель-Соль в весёлой компании, где все смеялись, толкались и болтали друг с другом.