Глава третья
Когда мы вернулись, Андрес Прада был дома, и с ним вместе — старый солдат с сухой рукой, которому наконец-то удалось всеми правдами и неправдами попасть в дом. Отец Рафаэль тоже присутствовал, и все трое сидели за столом в самой большой гостиной и пили вино. Жаркий день сменился вечерним холодом, и под столом стояла раскалённая жаровня для обогрева ног. На плечи солдата был наброшен грубый шерстяной плащ.
— Ну что, — обратился к нам Прада, — всё закончилось? Должен признаться, церемония нынче утомительная. Как его величество, с его-то подагрой и язвой, выдержал такой долгий день, даже не представляю.
Он говорил по-испански, как Родес. Я уселся на подушках на полу, а слуга поднёс мне вина.
— Что касается меня, — заговорил старый солдат, которого звали Мигель, — то я никогда не видел всей церемонии. Видел лишь её часть в Севилье, когда двоих английских солдат приговорили к смерти за еретические взгляды, но чтобы человек плавился, как свеча, такое я считаю уж никак не проявлением христианской любви, поэтому я убрался прежде, чем разожгли костёр.
— Этот мальчик — англичанин, — заметил Прада.
— А-а-а… Ну да, похож. Хотя в молодости у меня были примерно такие же светлые волосы; и он тоже худой, подвижный и сильный, у него бдительный взгляд с лукавым блеском. Помнишь меня в те годы, Андрес?
— Прошло много лет.
— А ты, наоборот, был мальчишкой с очень тёмной кожей. И склонный к болячкам. Однако время тебя пощадило, в отличие от меня… Этот английский мальчишка — зачем ты его здесь держишь?
— Его похитили двое пиратов и привезли сюда в качестве доказательства их нападения на английский берег. Но так получилось, что они забрали незаконнорождённого сына человека, который охраняет главную крепость на побережье Англии…
— Осторожнее, сэр, — предупредил Родес, — теперь он понимает испанский.
— Он прямо такой же, как я когда-то, — задумчиво произнёс Мигель, теребя дырку в штанах, — но теперь я совсем не тот, после солдатской службы и пяти лет рабства у турок. Мне прострелили руку в Лепанто; я так мучился от болотной лихорадки, что от меня остались кожа да кости. Тридцать лет честной службы моей стране. Что это за работа — торговать сукном от дома к дому или слагать стишки на листовках? Вот почему я подал ходатайство тебе, а через тебя — его величеству на достойное вознаграждение...
— Ты уже его получил в своё время.
— Гроши, Андрес, унизительные гроши, которые задерживают, а часто вовсе не платят, как ты наверняка знаешь. Считается, что морской комиссар должен жить за счет присвоения средств, но я не собираюсь этого делать, Адрес. Я все еще верю в идеалы чести и патриотизма, хоть многие из них и стали в наше время пустым звуком.
Дверь открылась, и вошла сеньора Прада. Увидев собравшихся, она, кажется, сперва собралась развернуться и снова уйти.
Ее муж сделал жест, в котором проскользнуло раздражение.
— О, дорогая, не знаю, знакома ли ты с Мигелем де Сервантесом, моим приятелем студенческих лет. Видный солдат, и к тому же хорош в написании пьес и поэм...
Мигель встал и сделал поклон, который та едва ли оценила.
— Миледи, я знал вашего мужа в дни его юности, как он уже сказал, и пришел нанести долгожданный визит...
— Ох, вы его уже наносили. Это ведь вы три раза сбегали от турок и три раза вновь попадали в плен. Но это старые новости. Андрес, я второй раз прихожу домой, когда Себастьяна нет на месте, чтобы подать мне руку! Думаю, с утра его стоит высечь.
— Я прослежу за этим, любовь моя, — цинично сказал Прада. — Наверняка аутодафе оказалось утомительным. В соседней комнате есть вино и еда.
— Я снова ухожу, — сообщила она. — Зашла только переодеться. Дон Диего зайдет за мной примерно через час.
После ее ухода повисло неловкое молчание, и мне казалось, что старый солдат должен попрощаться. Но, очевидно, он привык, что его совсем не принимают в расчёт. Возможно, его обстоятельства давно были слишком безнадёжны, чтобы волноваться о своей чести. Но, когда он снова сел, я понял, что он вовсе не потерял чувства собственного достоинства.
— Говорю тебе, я всё ещё верю в старые идеалы, хотя сейчас они едва ли проявляются во дворце и при дворе. Судя по тому, что я видел после приезда в Мадрид из Андалусии...
— Ну, это поверхностные недостатки, ты преувеличиваешь, — нетерпеливо сказал Прада. — Король едва ли может быть более святым...
— Король, вот именно. Он превратил свой двор в монастырь. Но под деланным благочестием религиозных церемоний скрываются все виды безнравственности и коррупции. Испанские дамы, ранее пример для всего мира, развязны и бесстыдны. Даже из тех мужчин, которые дали клятвы священников, многие ведут себя дурно и распущенно.
— Сеньор, — осторожно сказал отец Рафаэль, — такие резкие слова могут быть опасны за пределами этого дома. И даже здесь они звучат оскорбительно.
— Что касается вас, отче, — ответил Мигель, — если я и сказал что-то оскорбительное для вашего сана, то не имел в виду что-то личное. Но многие думают, как и я. Казна пуста, богатства Индий текут в неё и тут же уходят на обогащение казнокрадов Испании и чужеземных ростовщиков и евреев. Под покровом церкви разрушается государство!
Он потянулся к кожаному меху с вином, налил себе, выпил и вытер длинные усы иссохшей рукой.
— Будь ты на моём месте, сумел бы всё это изменить? — спросил Прада.
— Нет, дружище, легко такое не лечится, не пойми меня неправильно. Но думаю, ни одна страна не может процветать со столь разросшейся коррупцией, имея при том между самыми нищими и купающимися в роскоши разрыв шириной в улицу. Я считаю, что ни одна страна не может вести праведной войны, будучи обираемой до нитки изнутри; и пока в ней по привычке властвуют двадцать две тысячи шпионов в облачении Священной Канцелярии! Мы ведем множество войн. Нидерланды остаются ареной борьбы. Генрих Наваррский хитростью вступил в Париж, и наши войска оказались вытеснены. Ты слышал, что он стоял на балконе в Сен-Дени и отсалютовал уходившим прочь войскам, крикнув: «Передавайте от меня привет своему хозяину, но никогда не возвращайтесь»? Он очень скоро вступит с нами в войну, попомни мои слова... А что касается Англии, то любая подготовка второй Армады затрудняется нехваткой денег и припасов. Да ты и без меня все знаешь, Андрес...
— И без тебя знаю, Мигель.
Ледяной тон Прады наконец произвел впечатление на красноречивого собеседника.
— Да, но ты должен знать гораздо больше любого из нас... без сомнения, я сейчас говорю не к месту. Разве я не видел, как отсюда на днях уезжал Лопес де Сото? Если это так, то ты узнаешь все о приготовлениях флота.
— Уже узнал. Капитан де Сото сказал, что именно из-за коррупции низших чинов вроде тебя Армада до сих пор не вышла в море.
Лицо Мигеля де Сервантеса покраснело, как у человека, обгоревшего при пожаре. На его щеке белел старый шрам.
— Многие и правда таковы, я сам об этом говорил. Это их образ жизни. А я не захотел запятнать свое доброе имя, и поэтому дошел до нищеты и выпрашиваю помощь у старых друзей! Как ты знаешь, я попадал в тюрьму, но не за действия, порочащие мою честь!
— Что же, я помогу тебе, если это в моих силах, — ответил Прада. — Но возможно, и нет. — Он поднялся. — А теперь ты должен меня извинить.
— Когда я снова тебя увижу?
— Я дам тебе знать. У тебя больше нет друзей?
— Столь близких ко двору — нет. Пока люди вроде Лопе де Веги важничают в высшем обществе, я... нуждаюсь.
— Конечно, конечно, мы еще увидимся, непременно. Но я не король, ты же понимаешь.
Старый солдат направился к двери. Когда я тоже встал, сеньор Прада резко сказал по-английски:
— Мне нужно с тобой поговорить, мальчик.
— Сейчас, сэр?
— Да. Подожди здесь. Можешь идти, Родес.
Отец Рафаэль взял четки и вышел из комнаты вместе с Родесом. Мне пришлось ждать в одиночестве.
С сердитым лицом Андрес Прада вновь сел за стол, взял пальмовый лист и помахал им над жаровней, чтобы древесный уголь раскалился докрасна. Он кашлянул, поперхнувшись дымом.
— Что скажешь, мальчик, если я предложу тебе свободу?
Я уставился на него.
— Я поблагодарю вас от всего сердца!
— Но будут условия.
— Какие условия?
— Тебя попросят доставить сообщение в Англию.
— C радостью... — тут я запнулся. — А куда я должен его доставить?
— Это важно?
— Да, сэр. Если...
Он опустил пальмовый лист.
— Это сообщение для твоего отца.
— Для моего...
— Передашь ему сообщение?
— Охотно... Моему отцу?
— Да. На словах.
— Если... Да, думаю, да.
— Будут и другие условия, связанные с сообщением.
Уголь почти прогорел и снова погас, и сквозь белые оштукатуренные стены проник ночной холодок.
— Мы думали обратить тебя к Христу, прежде чем предложить свободу, — сухо сказал сеньор Прада. — Король не хотел предпринимать никаких шагов по возвращению тебя в семью, пока ты не осознаешь свою ошибку. Но я убедил его поступить иначе.
— Спасибо, сэр.
— Скажу прямо, мальчик. Те грабители, которые привезли тебя сюда в надежде на награду, получили её, потому что как человек, приехавший из Англии, из определенной ее части, ты оказался немного полезен из-за информации, которую нам дал. Но ты полезен и в другом, и сейчас этим можно воспользоваться. C тобой здесь хорошо обращались?
— Да, сэр.
— Кормили, одевали, принимали как гостя?
— Да, сэр.
— Заковывали в цепи, били, морили голодом, растягивали на дыбе?
— Нет, сэр.
— Тебя пытались убедить вернуться к старой религии. Когда это не удалось, использовалось ли принуждение?
— Нет, сэр.
— Вот. Запомни всё это. Если Бог окажет нам милость и мы возьмём Англию, то наряду со строгим следованием Божьим заповедям, мы проявим милосердие и справедливость. Помни это и передай отцу.
— Вы хотели, чтобы я именно это ему сказал?
— Не только. — Он помедлил, в задумчивости прикусив палец. — Я плохо знаком с кальвинистской верой. Ответь мне, мальчик, вы продолжаете пользоваться Святой Библией?