Глава четвёртая

Корнуолл я увидел только в июле. До Лиссабона я доехал в компании двух курьеров, а там четыре недели ждал. В конце концов меня взял на борт корабль с провизией, перевозивший в Бретань припасы для армии, но через три дня мы попали в страшный шторм, спустя неделю отбросивший побитый и с течью корабль назад, в Корунью у Гройна. Еще несколько недель шел ремонт, и Блаве мы достигли лишь в начале июня. Затем началось самое неприятное ожидание, ведь только двести миль морем теперь отделяли меня от дома. Могучие бури терзали залив, несли с собой дождь и жгучие ветры. Огромные волны бились о мол, и туман, насыщенный крошечными брызгами пены, заползал в узкие улочки. Мне дали немного денег, но они кончились, и три недели я работал на верфи, разгружал доски.

Последнюю часть пути к дому я ехал со старым знакомым, который всегда путешествовал скрытно, как, впрочем, и жил. Гнусавый и тонкий шёпот, которым он говорил, казался неотъемлемой частью этой его конспирации.

— Я довезу тебя до самого Хелфорда, — пообещал мне капитан Эллиот. — «Дельфин» направляется в Плимут, но это небольшой крюк. Я никогда не отказываю в одолжении старым друзьям, а твой отец — давний мой благодетель.

— И тебя взял в плен Барли, да неужели? — от души потешался Уильям Лав. — Ричард Барли много к чему прикладывал руки, но детей красть — это что-то новенькое, не сказать, чтоб и сильно прибыльное. Он когда-нибудь ещё обнаружит верёвку на своей шее, и попляшет не по своей воле.

— Виделся ли я с ним? — переспросил Эллиот. — Нет, молодой человек, мы не виделись с капитаном Барли с тех самых пор, как посещали вас. Помнишь, мы тогда пришли поздно, перебудили весь дом и оставались ещё четыре-пять дней.

— Точно, — вставил Уильям Лав. — Там ещё среди слуг случилась какая-то лихорадка, кое-кто из наших парней её подхватил. Лучше б мы туда не ходили.

— Но ведь это...

— Да, — вздохнул капитан Эллиот. — Как там звали того, что от неё помер? Мы схоронили его на Джиллингвейсе. Марк Джарвис, вот как... Нет, не видел я капитана Барли с тех самых пор, как расстался с ним у Ленс-Энда, за день до Хелфорда. А потом у меня не было времени пожелать ему доброго дня, я боялся в любую минуту ощутить под килем камни Раннельстоуна. Представляешь, и добыча его потопла. Я боялся, что все мы тоже пойдём ко дну. Как давно всё это случилось, Уильям?

— Почти уж два года как. В сентябре-октябре девяносто второго. Мальчишка с тех пор подрос. Он уже выше отца.

— Ты вырос с тех пор, как я видел тебя в последний раз, — сказал Юстиниан Килтер. — Но я хорошо тебя помню. Ты всегда вклинивался между мной и той девчонкой, как её, Мэг как-то там. Но в последнюю нашу с ней встречу ты не мешался под ногами, и я сделал с ней всё, что захотел.

— Дик Стэйбл бы тебе не позволил.

— Так вот как его зовут, этого худосочного. Мне все равно, конюх он или арфист. Тьфу! Да он не смог бы защитить и лилию от шмеля. Мэг положила на меня глаз, ещё когда я был там в прошлый раз. Не удивлюсь, если она родит от меня.

— А где ж мускулы? — сказал Аристотель Тотл. — Почему у тебя ещё нет мускулов, тебе должно быть стыдно в шестнадцать лет. В твоём возрасте я мог поднять двух мужиков. Вот, пощупай мои руки. Да не здесь. Вот где вся сила. В своё время я двадцать человек убил голыми руками. Двадцать или еще одного, я сбился со счёта.

— Как поживает её милость, твоя бабушка? — спросил капитан Эллиот. — Уверен, она будет рада снова тебя видеть. Ты везунчик, Моган Киллигрю, раз тебя вот так отправили домой. Многие спросят: как это ему удалось? Что такого особенного он сделал, чтобы заслужить особую милость? Как бы то ни было, тебя спросят об этом, и что ты тогда ответишь?

— Правду. Меня обменяли.

— Да, но на кого обменяли, спросят они. Мы отпустили какого-то испанца? Отпустили?

— Думаю, да.

— Готов поспорить, в этом как-то замешан Ричард Барли, — крикнул Уильям Лав. — Он вечно ловит рыбу в мутной воде и всегда ухитряется что-нибудь придумать ради своей выгоды. Мы должны разыскать его.

— Нет, — ответил капитан Эллиот. — Барли связался с испанцами, а это измена. А, юноша? Как говорится, связался с чёртом, пеняй на себя... Но хватит уже о Барли и его неправедных путях.

Мы заметили мыс Лизард в воскресенье, примерно в половине пятого вечера. Погода стояла ненастная, с порывистым ветром. После величественных гор тёмная береговая полоса выглядела заурядной и простой, но на целых полчаса у меня комок застрял в горле. Волны зловеще накатывали, предательски подул встречный ветер, и «Дельфин», подобрав паруса, с трудом продвигался к участку суши.

— Прошмыгнём, когда уж совсем стемнеет, — проговорил капитан Эллиот.

— Я бы не стал поднимать тревогу, тут и так всё лето народ на нервах из-за нападения испанцев.

Мне не терпелось убраться с этого корабля. Не только потому, что я тосковал по родине. Почему-то все мне лгали. Иногда кое-какая истина проскальзывала в их словах, но лишь случайно и ненамеренно. Они даже противоречили друг другу. Тотл хвастался невероятными доблестными подвигами; Килтер нарочно говорил так о Мэг, чтобы вывести меня из себя; Эллиот фальшиво отрекался от Барли; Лав, наверное, самый опасный из всех, искажал собственные воспоминания.

Лишь когда стемнело, мы бросили якорь в глубоких водах выше Дургана. Двое моряков отвезли меня на шлюпке к берегу реки. По-прежнему шёл дождь, это был дождь Корнуолла, дождь Англии, по вкусу, запаху и ощущениям он совсем не был похож на дождь в Мадриде или Лиссабоне. Я поблагодарил моряков и побрёл к берегу по колено в воде, раздвигая ветви нависавших деревьев и изредка оглядываясь. С веток обильно капала вода и время от времени заглушала скрип уключин и плеск вёсел за моей спиной.

Я побежал. Густой лес, вересковые пустоши и узкие тропы — Дурган и Арвнак разделяли примерно пять миль. Но я бежал всю дорогу. Завидев знакомую изгородь, я прилёг под деревом в высокой и мокрой траве, чтобы восстановить дыхание. Трава пахла слаще, чем когда-либо. Полежав семь или восемь минут, я поднялся, подошёл к воротам и постучал. Ответа не было, и я знал, что стучаться можно хоть всю ночь.

Но разве можно удержать мальчишку, когда он горит желанием попасть в собственный дом? Я прошел вдоль частокола до берега реки, осторожно ступил в воду, цепляясь за вершины последних кольев, перемахнул через забор и, наконец, выкарабкался с другой стороны на простор лужайки, раскинувшейся перед усадьбой Арвнак.

Увидев меня, все были поражены и объяты ужасом. Спустя полгода я вновь стоял на пороге дома, с моих лохмотьев ручьём стекала вода, я был истощён и грязен, на губах расцвели язвы, а на распухших ногах и тощих икрах — синюшные пятна, похожие на кровоподтёки. Такое явление способно напугать кого угодно. Меня давно считали мёртвым, поэтому некоторые были почти уверены, что их глазам предстал призрак.

В первый и единственный раз за всю жизнь я заметил, что глаза отца вспыхнули при моём появлении — свет в них загорался далеко не часто. Дети были в постели, но взрослые ещё бодрствовали, они толпой высыпали мне навстречу, окружили меня и стали задавать вопросы наперебой. Прислуга и члены семьи — более сорока человек стояли вокруг меня, а некоторые псы лизали мне ноги и пытались допрыгнуть до моего лица, пока другие собаки оглашали окрестности лаем, дрались между собой и бегали в заросли, чтобы помочиться.

Отсутствовала только миссис Киллигрю — она оставалась в постели, поскольку родила очередного младенца всего за неделю до этого. Мальчика назвали Саймон и уже успели окрестить, потому что, по всеобщему мнению, ребёнок скоро должен был скончаться.

Когда шумиха стихла, я расслышал голос леди Киллигрю. Она не поднялась с кресла, когда я подошёл, чтобы поцеловать её, однако теперь старуха бросила цепкий и надменный взгляд в мою сторону и сказала своё слово. Она считала, что приветствий уже достаточно и что мальчика следует накормить и отмыть, поскольку от него несёт трюмной водой, кроме которой он, похоже, ничего не видел целую неделю. Бабушка отправила слуг готовить мне воду и ужин, а сама продолжала рассматривать меня холодными синими глазами, пока все прочие осыпали вопросами.

Мне устроили роскошный приём. Я жадно приступил к еде и с удовольствием поглощал её, не переставая разговаривать, отвечать на вопросы, смеяться и ронять слёзы, шутить и пускаться в долгие объяснения.

Моя удивительная история произвела впечатление на всех. Даже отец не остался равнодушным, узнав, что я побывал при дворе. Но на протяжении этого увлекательного разговора в воздухе оставался висеть один никем не заданный вопрос. Мне же приходилось держать язык за зубами, и я не мог рассказать семье самое главное.

Раньше полуночи никто и не думал ложиться спать, и только в два часа я вновь почувствовал себя в тесноте и безопасности, оказавшись в хорошо знакомой узкой комнате с высокими окнами, смотревшими на устье реки. Меня словно оберегали материнские руки и охраняло её лоно. В этом месте никто не мог напасть на меня, я был защищён, обласкан и надёжно укрыт. Здесь мне были знакомы каждая доска, каждая перегородка и каждая ступенька лестницы. Потрёпанный тюфяк, редкие трещинки на стене и тонкий скрип ставень — всё это было милым и дружелюбным, всё это оставалось частью моего беззаботного детства, и никто и никогда не мог у меня это отнять.

Но даже будучи так счастлив, я не мог кое о чём не расспросить брата прежде, чем его болтовню сменит сон.

— Джон, ты виделся с Аранделлами из Толверна?

— Почти нет. А что?

— Помнишь Сью Фарнаби? Когда я заезжал к ним в декабре, она там жила.

— А... вот, значит, куда ветер дует. Да, согласен, она довольно хорошенькая. И если бы у неё были деньги... Но денег там нет, тебе стоит об этом хорошенько подумать. Возможно, оно для тебя и неважно. А мне отец постоянно напоминает о том, что невесту надо искать среди богатых наследниц. Наверное, ждёт не дождётся, когда я достаточно повзрослею.