— Ты что-нибудь о ней знаешь?

— О Сью Фарнаби? Нет. Конечно, я и так достаточно взрослый, почти пятнадцать... Но не особо приятно думать о браке из чувства долга. Мне как-то бабушка говорила, что до обручения только дважды виделась со своим первым мужем, и ей тогда было тринадцать. А дядя Генри добавил, что это вполне достаточный возраст, он знает мальчика шести лет, которого принесли к алтарю и убедили произнести клятвы в обмен на разрешение пойти поиграть. Как думаешь, это правда?

— Ты виделся с Джонатаном и Гертрудой Аранделлами? У них уже есть наследник?

— Нет, я не видел никого кроме Томаса. На Майский день он приплывал к нам по реке, в полном одиночестве. Он стал таким тучным, Моган. Но всё же при этом он сильный. Когда он нас посещал, начался отлив, и лодка села на мель. Савн и Пенраддок пошли стаскивать её в воду, но грязь там глубокая, они даже не сдвинули лодку. А Томас спустился, сам поднял её и столкнул к воде. Могу поклясться, теперь тебе его не свалить с ног и зубы не выбить.

— Чего он хотел?

— У него было какое-то дело, связанное с его отцом, который, как он говорит, лишается рассудка. Ты же знаешь, сэр Энтони был под опекой нашего дедушки, так что там, наверное, какие-то юридические дела.

— Тогда почему к нам явился не Джонатан? Он ведь старший, он следующий глава их семьи.

— Этого я не знаю. И не думаю, что Томас особенно уважает брата.

— Мне кажется, Томас вообще никого не уважает, — сказал я и тут же пожалел о сказанном, потому что на меня вновь нахлынули недобрые предчувствия.

На следующий день с утра пораньше отец отправился смотреть, как стригут ягнят. Белемуса ещё не было, и оказалось, что все новости я могу узнать только от своего единокровного брата. Джон рассказал, что лето в нашем краю опять выдалось нехорошее: скошенное сено никак не сохло, на овец напал мор, а пшеница и ячмень полегли под проливными дождями и ветром. Эти несчастья разразились по всей стране, и впереди ожидались очень тяжёлые времена. К тому же все боялись вторжения испанцев.

На следующей неделе должен был приехать дядюшка Саймон со своей семьёй: в Лондоне снова появилась чума, хотя эпидемия и не была такой жестокой, как в предыдущем году. У Оделии в мае случилась гнойная ангина, и Глэпторн из Пенрина прокалывал ей миндалины. Сестра очень долго болела, но мать спасла её, съездив в Труро и вернувшись оттуда с пузырьком какого-то лекарства. В марте умер Пенн, сокольничий. Он порезал палец, и зараза растеклась по его телу подобно ртути. Обязанности погибшего перешли к Стивенсу. Оливер Гвитер из «Грошовой пивной» ухаживал за Аннорой Джоб. Мэг Левант вышла замуж за Дика Стэйбла три месяца назад. Джон подтвердил, что в апреле в устье реки заходил «Дельфин», но после памятного скандала на берег сошли только капитан Эллиот и Уильям Лав.

Джон всё говорил о повседневной жизни в поместье Арвнак, и мне казалось, что я всего лишь приехал со своей службы в Труро. Речь шла о жизни, которую я знал все свои шестнадцать лет, а общее впечатление дополняли знакомые звуки, запахи и виды. В прачечной служанка крахмалила и синила бабушкины воротнички; ещё одна девушка несла полное деревянное ведро пахты; во дворе Длинный Питер возился с больным псом; младшие дети покорно шагали наверх за пастором Мертером на урок греческого; в нежно-голубом небе на фоне растрёпанных облаков кружили и голосили чайки; с моря дул нежный бриз. Я был дома и чувствовал, что уже через несколько дней мои шестимесячные заграничные скитания покажутся мне самому не более чем странным и причудливым сном, не имеющим ничего общего с реальностью.

Однако у меня оставалось незавершённое дело, и я боялся к нему подступить.

В сопровождении Розуорна, Джоба и пятерых псов отец вернулся домой в одиннадцать, и все вместе они прошли в его кабинет. Я подождал снаружи, и через двадцать минут двое слуг ушли прочь.

В последний раз я был в этой комнате почти два года назад, когда в доме свирепствовала лихорадка, умер Пол Найветт, и его отец оставил на столе раскрытые книги со счетами.

Мистер Киллигрю чинил перо. Он бросил взгляд в мою сторону и кивком предложил мне сесть. За последний год отец располнел, кожа его стала бледнее, а лицо покрылось еле различимыми пятнами. Его светлые волосы поменяли цвет и приобретали неопределённый бледно-соломенный оттенок.

— Что ж, мой мальчик, вот ты и снова дома по милости Христа. Или по милости короля Филиппа. Я и не чаял увидеть тебя живым. Все мы считали, что ты погиб. Я поражён, что моему сыну оказали такую честь.

— Я бы не назвал это честью, отец. Первые три недели я провёл в лиссабонской тюрьме.

— Тебя не отправили на виселицу, приняли при дворе, обращались достойно, а потом и вовсе отпустили домой с комфортом. Разве это не честь? Не ожидал, что испанцы с таким уважением относятся к семье Киллигрю. Ты не знаешь, кого из пленников отпустили англичане взамен?

— Никого, отец. Это была просто отговорка, чтобы не объясняться.

— Не объясняться в чём?

— В том, как я вернулся домой.

Отец положил перо.

— Тебя отпустили не просто так?

— Да, сэр. Я должен передать сообщение.

— Кому? Боже, да что это ещё за секреты?

— Это сообщение для вас, отец.

— Как это для меня? Кто это надумал слать мне сообщения?

— Испанский военный совет. Андрес Прада, дон Хуан де Идьякес, Эстебан де Ибарра и другие.

— Так-так, вот уж не думал, что мой родной щенок будет так быстро выговаривать испанские имена! Хочешь сказать, тебя отпустили, чтобы передать мне сообщение?

— Мне требовалось выучить сообщение наизусть и повторить. Затем поклясться на библии, что передам его только вам и больше никому. Я принёс клятву.

Мистер Киллигрю расстегнул пуговицу колета и почесался, тяжёлые веки пару раз зажмурились, словно свет слишком резал глаза. Все псы разом вздохнули.

— А сообщение? Ты записал его?

— Нет, сэр. Это было запрещено. — Я облизнул губы. — Я обязан передать своему отцу, Джону Киллигрю, эсквайру из Арвнака, смотрителю замка Пенденнис, следующее послание от Ночного совета, высшего военного совета его императорского величества Филиппа II. Сдать Испании в назначенный срок замок Пенденнис, устье реки, бухту и все средства обороны. Опустить оружие, не собирать военные силы, оказать по необходимости всевозможную помощь войскам, которые высадятся с корабля. В случае успешной миссии награда десять тысяч фунтов золотом, рыцарское звание и безвозмездная передача земли и собственности Годольфинов, Эриси, Трелоуорренов, Энисов и Трефузисов.

Я замолчал. Мистер Киллигрю всё ещё держал в руке поясной нож, рассеянно проверяя большим пальцем его остроту. Он встал и подошёл к окну. Крупная фигура вырисовывалась на фоне витражных стёкол, по которым снаружи косо стекал дождь.

— Боже милостивый! — воскликнул отец. — Мне впору оскорбиться.

Я промолчал и перевёл дух.

— Порой я думаю о том, как низко я пал в глазах друзей. Но я и не догадывался, насколько невысокого мнения обо мне враги! — легко рассмеялся отец. — Три с половиной столетия Киллигрю беззаветно служили Англии и короне в качестве солдат, дипломатов, поэтов и придворных. Мы сражались за Ланкастеров и всегда были верны Тюдорам, за исключением королевы Марии, которая поддалась папистскому влиянию и понесла заслуженное наказание за свою строптивость. Но и я, и мой отец, и отец моего отца — мы довели себя до нищеты, преданно служа её сестре. Мы всегда поддерживали Елизавету и её реформацию — все до единого, и за пять поколений среди нас не было ни единого отступника. А теперь полдюжины напудренных и напыщенных вельмож из Кастилии возомнили, что смогут купить меня с потрохами, словно я какая-нибудь уличная девка, готовая отдаться тому, кто предложит лучшую цену! Неудивительно, что они так хорошо обошлись с тобой, мальчик! Ты не говорил им о моих долгах?

— Нет, отец. Об этом они уже знали.

— Да, у них везде свои уши. Как же ты согласился передать такое послание? Неужели ты думал, что меня это заинтересует?

— О нет! Но я хотел вернуться домой!

Он наконец отвернулся от окна.

— Да, это была возможность вернуться. Возможность! Рыцарский титул, да неужели! Не то чтобы я этого не заслужил... Похоже, они выяснили окружающую обстановку, про Годольфинов, Эриси, Трелуорренов, Энисов и Трефузисов. А сколько там денег? Десять тысяч фунтов? Они знают толк и в финансах. Но они не знают, к кому обращаются. Вот тут они и ошиблись, мальчик, они не знают Джона Киллигрю из Арвнака!

— Да, отец.

— Об этом должен услышать Рэли, мы с ним посмеёмся вместе! И Сесил. Я им покажу, как высоко Испания ценит моё положение и возможности. — Он на миг смолк, опускаясь в кресло, и оно скрипнуло, принимая знакомый вес. — Нет... так, тут надо подумать. Чтоб об этом пока ни слова.

— Я поклялся молчать.

— Понимаешь, Моган, у меня есть злобные враги, и если они учуют вкус этого предложения, начнут трепать языками, и до добра это не доведёт. Поэтому следи за собой. — Отец опять рассмеялся, по-прежнему беззаботно, но в смехе звучал металл. — И чтобы Годольфин об этом не прознал, не то он может начать тревожиться за своё имение. И Ганнибал Вивиан...

— Я обязался сделать ещё кое-что, — сказал я. — Отдать вам вот это.

— Что там у тебя — амулет?

— Нет, это перстень с печатью королевской испанской армии. Мне велено передать его вам и попросить вернуть вместе с вашим ответом. Это докажет, что ответ исходит от вас.

— Значит, они ждут ответа? И кто же должен его доставить?

— Этого они не сказали. Я до смерти боялся, что они заставят привезти ответ меня. Но нет. Гонца они сами пришлют, когда придёт время.

— Когда придёт время... Насколько я знаю, они не намерены нападать на Англию в этом году. Но может быть, это ловушка, чтобы усыпить нашу бдительность — как в восемьдесят восьмом, когда весть о том, что они отступили, распространилась прямо перед нападением.