— Оно придёт, — сказал я. — Там все на это настроены. Их мысли заняты только этим.

— Да, Рэли тоже так говорит. Конечно, это если их не удастся остановить. Передовая часть королевского двора настаивает на превентивном рейде в порты Испании — как тот, что Дрейк выполнил семь лет назад. Но принесёт ли это плоды — я не знаю. Сесил тянет время и перемирие. Эссекс изрыгает огонь и готов сражаться. Рэли растит новорожденного сына и деревья в Шерборне. Посмотрим, что будет.

— Да, сэр.

— Рыцарский титул, надо же, — продолжал размышлять отец. — И Трелоуоррен, и владения Годольфинов, Энисов и Трефузисов...

Когда я, наконец, благополучно передал послание, с плеч моих свалился огромный груз. И облегчение во многом было связано с тем, как отец его воспринял. В тот момент я ни за что бы это не признал, поскольку предательство просто немыслимо, а значит, не следовало о нём и думать. Я размышлял лишь о том, сколь многие, терзаемые финансовыми трудностями или внутренними противоречиями, не нашли бы в себе сил презрительно отмахнуться от подобного предложения.

И пусть мистера Киллигрю никогда не мучили угрызения совести, однако он находился в отчаянном положении. Ещё больше слуг ушло после Рождества, и трапеза вдвое оскудела. Само собой, хлебнув лиха, я теперь понял, насколько бездумно и равнодушно отец относится к бережливости. Отец обращался с деньгами как истинный аристократ. Он так и не научился соотносить желания со средствами; по его мнению, это средства должны приспосабливаться к его желаниям. Он покупал дорогую лошадь или драгоценности, если взбредёт в голову, или же шёл играть в кости с любым, кто позовёт. И пил он только лучшие вина.

Вскоре я обнаружил, что отец вовлечён в очередную запутанную интрижку с госпожой Маргарет Джолли из Трегардена и тратит на ухаживания много времени и средств. Поддавшись страсти, денег он почти не жалел. Взамен мистер Киллигрю предпринимал ничтожные попытки сэкономить на домашнем хозяйстве и, несомненно, рассчитывал сберечь за их счёт гораздо больше денег, чем получалось в действительности.

— Да, — сказала Мэг Левант. — Мы все думали, что ты мёртв. Утонул или попал на галеры — та же смерть, лишь отсроченная. Не могу поверить, что ты жив, и тебя не тронули все те чужестранцы. А с испанскими девушками ты знакомился?

— Немного. Они очень похожи на наших.

— Надо же! А как ты подрос! И какой худой. Кажется, совсем недавно ты был ниже моего плеча. А теперь я под твоим.

— Было время, Мэг, когда я об этом мечтал.

— Вот насмешник. Вечно ты надо мной издеваешься.

— Это не совсем шутка. Ну, а ты, значит, всё же вышла за Дика?

— Что значит «всё же»? Мы на Рождество обручились и венчались как должно, в церкви, в день святого Георгия. Так что «всё же» тут неуместно!

— Дорогая Мэг, это просто фигура речи. Он сегодня в отъезде?

— В субботу старая телега сломалась, он поехал с Томом Роузом в Труро, купить новые колёсные оси. К ночи возвратится домой.

— Дик — славный парень. Я уверен, он будет тебе хорошим супругом.

— Ах, только послушайте этого старика! Может, ещё благословишь меня, а, Моган? Боже ты мой, я помню тебя ещё совсем крохой? и ты уже тогда вёл себя надменно со всеми. И Испания тебя совсем не изменила. Но в конце концов все дети вырастают.

Мэг всегда, сколько я её знал, прикрывалась возрастом, когда я позволял себе вольности. Но пронзительные нотки в её голосе сегодня словно показывали, что она отдалилась или хочет отдалиться от меня. После её замужества наше общение уже не могло быть таким же непринужденным, как когда-то. Нечто в её взгляде сегодня будто говорило, что ей не нравятся эти перемены, или, может, она просто была не совсем довольна своей новой жизнью. Дик был очень милым, но, возможно, склонность к дурачеству уничтожала всю романтику в его ухаживаниях. Мэг же была девушкой романтичной и, если её бесконечные обязанности позволяли, жила в мире странствующих рыцарей и прекрасных дев, заточённых в башнях. А когда в дом приходил странствующий сказитель, она всегда больше других ждала его историй.

— Все дети вырастают.

Смысл этих слов я осознал в следующее воскресенье, через неделю после моего возвращения, когда мы шли в церковь. Джон уже был ростом с отца. Томас, младше на год, широкоплеч и приземист, с ямочкой на подбородке, как у отца, при ходьбе покачивался, любил музыку, хорошо играл на лютне и пел. Оделия, рыжая и хрупкая на вид, но с характером сорванца, хорошенькая, с ямочками на щеках и широкой чарующей улыбкой. У одиннадцатилетнего Генри глаза были так глубоко посажены над ястребиным носом, что выглядел он зловеще и иногда самым старшим из всех.

Следом шла Мария, шести лет от роду, с по-детски пухленьким лицом, особенно у глаз, и курносым носом. Никто не разглядел бы в ней ту красавицу, какой она станет. Замыкал это шествие Питер, ему уже почти исполнилось четыре года, и он плакал, потому что идти было так далеко, но раз матери рядом не было, никто не обращал на него внимания, пока я не посадил его себе на плечи, и тогда отец с осуждением посмотрел на нас. Возможно, он знал, что Питер часто плачет и добивается своего. Возможно, предвидел, что Питер в определенной степени всегда будет добиваться своего. Самые младшие, Элизабет и Саймон, остались дома.

Интересно, что подумал бы отец, загляни он в будущее в то воскресное утро, когда энергично шагал в сопровождении своих орлят. Удивился бы он и обрадовался, узнай, что трое его сыновей получат рыцарское звание, которое он так жаждал и отсутствие которого его сильно уязвляло? И догадался бы он, кто именно его заслужит? Чопорный, здравомыслящий, всегда правильный Джон, чью помолвку он уже замышлял? Угрюмый, но артистичный Томас, деятель и мечтатель в одном лице? Корыстный Генри, выглядевший старше своих лет и всё воспринимающий в штыки? Мускулистый Питер, стройный, быстрый и шумный, как ласка? Саймон, в котором сейчас жизнь едва теплилась, однако позже он вырастет в бойца? Ещё не родившийся Уильям?

Вероятно, легче всего он предугадал бы свой собственный жалкий конец.