Глава пятая

Сразу после церкви я сказал отцу о письме, которое привёз для сестры Томаса Аранделла, и попросил позволения доставить его. Мистера Киллигрю в тот момент занимало большое балтийское судно, только что приведённое плимутским флиботом. На борту были дёготь, смола, пеньковые канаты — конфискованная контрабанда, и отец спешил к берегу в надежде, что и нам что-то перепадёт. Поэтому он только нетерпеливо кивнул мне в ответ.

Миссис Киллигрю, вышедшая впервые после рождения одиннадцатого ребёнка, сказала, что я могу одолжить Копли, её любимую лошадь. К шести я был у переправы, но паромщик, чернобородый карлик с руками-клешнями, сначала отказывался тащить тяжёлую лодку. Мы повздорили, но когда я заплатил ему четырёхпенсовик, он подтянул лодку, и я провёл Копли к ящику на корме. А потом помог грести, потому что было сильное приливное течение.

Солнце уже скрылось за деревьями, когда моему взору предстала соломенная крыша Толверна. Последняя сотня ярдов тропинки заросла ежевикой, словно этим летом по ней вообще не ходили, и Копли волновался всякий раз, как в траве шевелились зверьки, а птицы щебетали на низко свисающих ветках прямо у него над головой. И хотя сегодня не лил дождь, однако дорогу развезло, и от влаги бурно разрослись папоротники и сорняки. Во дворе дома булыжники стали скользкими от грязи, а половина и вовсе скрылась в огромной луже. Когда я спешился, навстречу выскочил Джонатан Аранделл. Увидев меня, он остановился, на лице его отразилась растерянность, однако я уже привык к такому приветствию.

— Моган! А мы уж думали, что тебя и в живых-то нет. Тебя же похитили пираты или испанцы! — Он бросил взгляд мне за спину. — Вот так приятный сюрприз. Когда ты вернулся домой?

— Неделю назад. Как видишь, не мог дождаться, чтобы навестить.

— Надо же… — Он снова глянул мне за спину, когда похлопал по плечу. — Отличные новости. Давай, проходи. Приехал на пароме? Никого не встретил по пути?

— Только паромщика, который смотрел так злобно, словно убить хотел. Ты ждёшь гостей?

— Да. Своего дядю. И Томаса. Они должны появиться до захода солнца. Как тебе удалось вернуться целым и невредимым?

Я рассказал ему по пути. В доме было темно, он словно опустел, но во время разговора я надеялся и молился, чтобы Сью вдруг показалась в дверях. Он остановился позвать слугу. Тот вошел с горящей свечой и стал зажигать остальные. Джонатан похудел и выглядел неважно. В главном зале на столе стояли блюда с остатками трапезы. Горящие свечи окрашивали серый день, а на стенах корчили гримасы портреты.

— Сью здесь? — прервал я его рассказ, не в силах больше ждать.

— Сью?

Он нахмурился и потёр лоб.

— Сью Фарнаби.

— А… нет. Уехала. В мае. Моган, тут долго объяснять, и раз ты ночуешь здесь, я постараюсь всё прояснить. Кидай свою сумку вон на тот стул. Садись. Ты давно ел?

— Только в обед. Но мне не к спеху, я могу попозже поесть. Почему она уехала? Что не так?

— Всё не так, Моган. Наша жизнь уже два года как идет под откос. Помнишь сэра Энтони во время Рождества, когда ты был здесь? Так вот, всё стало хуже некуда. Томас божится, что тот спятил, но это неправда; отец разрывается между совестью и религией, он не уступает, мы — тоже, поэтому в нашей семье и случился раскол, брат против брата, сестра против невестки!

— Но это же всё из-за веры? Какое отношение имела Сью...

— В юности отец был так же твёрд в протестантской вере, как любой Киллигрю. Но с годами старая вера разъела его как язва, вползла и в его душу, и в наш дом. — Джонатан поморщился. — Что же до меня, Моган, я не ощущаю особенной тяги к религии, и, по правде сказать, не испытываю и враждебности к некоторым канонам и обычаям старой веры — есть в них красота, которой недостаёт новым способам поклонения... Однако я не готов жить или умереть ни за какую веру. Меня занимает лишь семейное счастье, особенно ради Гертруды, моей жены, которая унаследовала чувствительность от отца. Поэтому... — Он повел плечами. — Поэтому время шло, кипящий котёл иногда выпускал пузыри пара. Достигнув зрелости, Томас возненавидел всё то, чему отец посвящает теперь свою жизнь. Свет никогда не знал более сурового протестанта, чем Томас. О, у него на это есть и свои причины. Сэр Энтони становится менее осторожным, пошли слухи, лишь вопрос времени, когда он столкнется с людьми шерифа... Томас живёт в неопределённости, как на иголках, твердит, что нашу семью не должен возглавлять нездоровый человек, ведущий её к позору. А мать... ну, ты и сам видел, как она разрывается между ними. Потом, в январе, у нас поселился Годфри Бретт, он и сейчас здесь. Стал якобы секретарём отца. Надеюсь, я могу говорить об этом с тобой, не боясь, что ты перескажешь кому-нибудь мои слова?

— Разумеется.

— Приехав к нам — а надо сказать, человек он прекрасный — он произвёл впечатление на маленькую Элизабет. Отец, естественно, это поддерживает. Вот так и складывается — Гертруда в ссоре с сестрой. Я с братом. Он с нашим отцом. Сплочённую семейку я изобразил тебе, Моган!

— Но всё же, почему ушла Сью Фарнаби?

— Её тётушка в Мальпасе захворала, и Сью поехала к ней, ухаживать. Но думаю, Сью не была здесь счастлива. А кто бы был?

— Она и сейчас ещё там?

— Не знаю, Моган. Дела на этой неделе дошли до точки кипения. Томас становится всё более своенравным, а вчера он выяснил кое-что, и последовал взрыв. Он бросился к дяде Фрэнсису с идеей ограничить в правах сэра Энтони. Для нас это просто невозможное положение, Моган! По ситуации я согласен, что Томас действует в интересах семьи, однако это не его дело! Ни мать, ни я возражать не станем, но Томас не любит и не уважает никого, кроме себя. Мне иногда кажется, что я бы предпочел тюрьму вместе с отцом, нежели процветание в компании Томаса...

Вошёл слуга.

— Сэр, там лошади подъезжают.

— Ну вот, должно быть, это они. Оставайся здесь, Моган. Я выйду поприветствовать дядю.

Сэра Фрэнсиса Годольфина я не видел с тех пор, как он приезжал в Арвнак с мистером Трефузисом. Явившийся вместе с ним Томас стал почти с меня ростом, а шириной в половину роста, с таким же рыхлым лицом, пустыми глазами и жёсткой линией рта. Они издали изумлённые возгласы при виде меня, а когда сверху спустились дамы, восторженных и изумлённых восклицаний ещё прибавилось. Следует отдать должное Томасу — по крайней мере, он не притворялся, что рад меня видеть. А впрочем, я думаю, ему было просто не до того — все помыслы занимали другие дела.

Все женщины выглядели измождёнными. Гертруда так и не обзавелась потомством — возможно, всё обстояло так, как и предсказывал Томас. Глаза Элизабет покраснели, как и у матери. Хотя леди Аранделл, видимо, несла основной груз здешних проблем, она встретила брата с холодным достоинством, и было понятно, что сэр Фрэнсис здесь по приглашению молодого племянника, а не её. Натянутое молчание, воцарившееся после того, как стихли все обращённые ко мне поздравления, было прервано предложением трапезы и вина, которое сэр Фрэнсис отклонил — пока не повидал зятя.

— Энтони? — переспросила леди Аранделл, как будто мыслями была далеко от супруга. — Он наверху. Здоров, хотя пребывал не в лучшем расположении духа, когда мой... мой сын вчера поехал за вами. О да, с ним всё хорошо. Вы можете убедиться сами.

— Томас привёз мне кое-какие вести. Правда ли, что Годфри Бретт всё ещё здесь? Его нужно спровадить, Анна. Тебе должно быть известно, что больше не безопасно держать в доме таких людей...

Он замолк, услышав шаги на лестнице. Сэр Энтони в длинном синем шёлковом халате шёл впереди, а за ним тенью следовал высокий худой мужчина лет сорока в надлежащем секретарю наряде из чёрного миланского бархата. Сэр Энтони теперь передвигался с тростью, испытывая при этом явные трудности, однако всё равно не принял бы помощи, и в сдержанной спокойной манере поприветствовал шурина.

— Что, и Моган тоже здесь? А я думал, мы тебя уже не увидим. Ну что ж, я рад, что ошибся. Фрэнсис, отдай Томасу свой плащ; тебя наверняка утомила долгая поездка. Надеюсь, ты в добром здравии. — Потом он обратился к слуге: — Накрывай на стол, Банбери, принеси еды и вина, а ещё воды для умывания.

Мы ещё пару минут побеседовали. Все решили скоротать время и расспросить меня, пока не вернулись двое слуг с миской, кувшином и полотенцами. Сначала помыл руки сэр Фрэнсис, затем Томас и я. Одновременно с этим накрывали на стол. Вскоре мы уселись и принялись за трапезу, остальные же просто сели за стол и разговаривали с нами. При этом Годфри Бретт аккуратно сел поближе к сэру Энтони, в беседы не вступал, но молча присутствовал.

Стоило только мне упомянуть, что я встретил Томаса Аранделла в Мадриде и тот просил передать послание родной сестре, как сэр Энтони тут же разволновался.

— Ах, так Томас в добром здравии. Мы расстались после жуткой ссоры много лет назад. Может, настала пора нам пересмотреть свои взгляды.

— Именно об этом я и хотел с тобой поговорить, брат, — начал сэр Фрэнсис. — Позже, после ужина, нам с тобой надо удалиться, чтобы обсудить эту тему.

— Вот сейчас и говори, — заявил сэр Энтони. — У меня нет тайн от родной семьи. Моган Киллигрю — внук моего опекуна. Годфри Бретт — мой близкий друг.

— Слишком близкий, — пробормотал Томас, однако Годфри Бретт, хотя и расслышал, даже глазом не моргнул.

— Томасу уже восемнадцать, — заявил сэр Энтони, — и он помышляет перехватить у меня бразды правления, хотя, если они вывалятся у меня из рук, их возьмёт Джонатан. Томас беспокоится, что пережитые волнения влияют на мой здравый смысл. Ох, не отрицай, мальчик, я ещё не ослеп и не оглох.

— Я не отрицаю, отец, — угрюмо возразил Томас. — Именно поэтому и пошёл к дяде Фрэнсису.

Сэр Фрэнсис Годольфин пригладил седую бороду.

— Энтони, и всё же нам лучше поговорить с глазу на глаз.

— Только в присутствии Бретта, как я уже сказал.