Глава шестая

Я очнулся и сначала подумал, что во сне слышал шум, кто-то хлопнул дверью перед моим лицом. Но потом услыхал голоса, кто-то звал на помощь.

Я немедля вскочил, кое-как натянул одежду и пересёк комнату Томаса, пока тот ещё тёр глаза со сна.

На площадке перед лестницей горел свет. Одинокая свеча, горящая в глубине зала, отбрасывала прямоугольные тени широких перил на обшитые панелями стены. Я увидел Элизабет, полностью одетую, склонившуюся над смятым плащом. Когда я, скользя голыми ступнями по полированному дубу, подбежал ближе, то понял, что перед ней распростёрто тело сэра Энтони.

При виде меня она перестала звать на помощь и попыталась его приподнять.

— Моган! Он упал! Я думаю, он... Он упал с половины пролёта. Я... я шла позади, но поймать его не смогла...

Сэр Энтони ещё дышал, но в мерцающем свете его лицо казалось мертвенно-серым и постаревшим. Пока я пытался переместить его в более удобное положение, подоспели другие члены семьи и слуги, сэра Энтони подняли и перенесли в спальню. Он лежал, тяжело дыша, с уголка рта стекала струйка слюны, а вокруг него разгорались споры и обсуждения.

Элизабет рассказала, что отец разбудил её, приказал одеться и сойти вниз, у него для неё сообщение. Лишь тогда Томас отметил, что нет Годфри Бретта, они отправились в его комнату и нашли пустую кровать. Элизабет разразилась слезами и наконец рассказала правду. Сэр Энтони не падал, спускаясь по лестнице, он упал, когда поднимался после того, как отправил Годфри на своей лучшей лошади

— Вот как! — выкрикнул Томас. — Значит, крыса удрала! К утру пересечет уже половину Корнуолла! Но если он взял Хилари, она кобыла приметная. Может, мы его отследим. Слышишь, дядя? Если выедем прямо сейчас, то возможно, сумеем схватить его раньше, чем он выедет из леса!

— Нет, — ответил сэр Фрэнсис. — Пусть удирает.

— Но...

— Пусть бежит. Сделка, которую мы заключили, до сих пор в силе. Но я не ждал, что он бросится в бега ночью. Думал, ему хватит мужества задержаться здесь до утра.

— Дело вовсе не в этом, — вмешалась Элизабет, вытирая слёзы рукой. — Это отец настоял, чтобы он отбыл сейчас же. Годфри уехал не по своей воле.

Они спорили, и я отошёл в сторонку, ощущая себя чужим. Я представил, как Годфри Бретт мчится в Труро, отыскать другую семью, которая его спрячет. Без сомнения, были и другие, и много.

Вошедший старик Генри, один из конюхов, беспомощно уставился на больного. Он потрогал синяк на шее сэра Энтони и жалобным голосом предложил пустить кровь, чтобы господину стало полегче.

Подошла Гертруда Аранделл, жена Джонатана, и встала рядом со мной. Она тоже заметно похудела этим летом. В свои шестнадцать лет она выглядела уже совсем взрослой. Я заметил, как она взглянула на дверь, и ахнул. Рядом с Элизабет стоял Годфри Бретт.

Некоторое время я слышал только, как в чашу капает кровь.

— Ну что, сэр, ваша лошадь охромела? — спросил сэр Фрэнсис, выпрямившись.

— Да, — сказал Бретт и прошёл в комнату. — Да, сэр, она поранилась из-за шума от падения, когда я пересекал двор, направляясь к конюшне. Путешествие так и не началось. Я ждал в кабинете сэра Энтони, когда мисс Элизабет сообщила мне новость. Похоже, мой старый друг смертельно болен.

— Я думаю, у него апоплексия.

— Тогда я нужен ему.

— Вы вернулись на свой страх и риск.

— Мы всегда поступаем на свой страх и риск, сэр. Это привилегия и участь человека.
Он подошёл к кровати.

К утру сэр Энтони пришёл в себя, но не мог говорить и лежал с безразличным видом. Его глаза под седыми бровями потускнели, но время от времени в них мелькал проблеск разума, как будто кто-то подходил к окну и заглядывал через ставни. Леди Аранделл и Годфри Бретт всё время оставались рядом с ним.

К вечеру больной немного пришёл в себя и понимал, о чём с ним говорят, и решительно кивнул, когда Бретт спросил, нужно ли ему свершить соборование. Только леди Аранделл осталась в комнате, пока проводилось помазание; позже, когда остальные вошли в комнату, все заметили влагу на глазах сэра Энтони. Вскоре он впал в беспамятство. Когда мы проходили мимо его комнаты, то из-за дверей доносился тяжелый хрип умирающего.

Он промучился всю ночь. Я отчасти ждал, что на этот раз Бретт сбежит. Ведь мы сделали всё, что можно, однако на рассвете Бретт ещё оставался с нами.

День намечался тёплый и трудный. За последние пару лет деревья разрослись и уже вторгались на территорию дома; за садом никто не ухаживал, и мухи кружили над гнилыми ветками и погрязшим в сырости папоротником. Наперстянка, крапива и ежевика боролись за свет и солнце под безмолвными деревьями. Когда распахнули окно, в комнату проник не свежий воздух, а лишь запах мокрых растений и жужжание мух и пчёл. Ночью опять лил дождь.

Примерно в семь всю семью вызвали в спальню больного. Его глаза были открыты, и он уже не хрипел. Годфри Бретт, стоявший возле постели, держал распятие так, чтобы сэр Энтони мог его видеть. Томас оставался возле окна, и на пол падала его бледная тень.

Спустя некоторое время умирающий на дюйм повернул голову, принимая собравшихся вокруг него. Бретт начал что-то читать на латыни. Сэр Энтони поднял руку в жесте, который мог быть знаком креста. Снаружи на высоких кипарисах закричали грачи. Рука сэра Энтони медленно опустилась, рот приоткрылся, губы неохотно, как склеенные, разомкнулись, и голова бессильно упала.

Томас возле окна издал странный звук. Не знаю, горе ли это было или удовлетворение от того, что он стал на шаг ближе к наследству.

Теперь, очевидно, был должен последовать арест Годфри Бретта, ведь сэру Энтони уже безразлично разоблачение. Томас был настроен решительно. Сэр Фрэнсис колебался.

Томас твердил, что теперь им нечего бояться осуждения — отец нанял этого человека, будучи не в своём уме, никто не докажет обратного. Никто другой обвинён не будет, а Бретт никому больше не повредит. Томас заходил и дальше, утверждая, что отпускать Бретта стало ещё опаснее, ведь если его потом схватят, он может обвинить не сэра Энтони, а сэра Фрэнсиса Годольфина. Как мог высший чин, ответственный лично перед королевой, дать подобному человеку свободу? А если, допустим, Бретту удастся сбежать — как им всем потом с этим жить? Сэр Фрэнсис потирал седую бороду.

Не знаю, возможно, сэр Фрэнсис сомневался потому, что Бретт решил остаться с сэром Энтони до самого конца. Главную же роль, скорее всего, сыграли опасения за судьбу Толверна. В случае расследования репутация дома и семьи могла быть испорчена, даже если подозрениям было не суждено оправдаться. Новый глава дома вряд ли мог мужественно снести подобное унижение. Джонатан казался хрупким и неуверенным, и эти качества сослужили бы ему плохую службу перед лицом суда. Не следовало сбрасывать со счетов и Элизабет. Истеричная натура, с недавних пор она стала убеждённой католичкой. И даже леди Аранделл, сохранившая преданность мужу до последних дней и понёсшая преждевременную утрату, едва ли могла достойно пережить дознание.

У меня не было причин оставаться, и я покинул дом, прежде чем решение было принято. Позже я узнал, что предусмотрительный сэр Фрэнсис сумел найти оригинальный выход из положения. Он продержал Бретта под домашним арестом четыре дня и переждал похороны, а тем временем навёл в Труро справки, не забывая об осторожности. Через два дня после смерти тело сэра Энтони доставили в церковь Филли, где оно покоится по сей день. А ещё через два дня после похорон в гавани Толверна остановилась «Виолетта», судно из Бретани водоизмещением сорок тонн, следовавшее из Труро в Дьепп с грузом некрашеного сукна. «Виолетту» поджидала гребная лодка, она качалась на волнах, и короткой остановки едва хватило, чтобы на борт корабля поднялся один убеждённый католик, человек высокого роста и в траурном одеянии, так и не ставший ни миссионером, ни мучеником. Я уверен, что преданный идее Бретт принял свой жребий с хладнокровным спокойствием, точно так же, как он воспринимал всё в своей жизни. Католическая контрреформация не приносила своих сынов в жертву по пустякам.

Госпожа Элис Аранделл жила теперь в Трегони, и по пути я вполне мог заехать на ферму в горах за мысом Сент-Клемент. Начало августа 1594 года выдалось дождливым и ветреным. Мы с Копли преодолевали последний перевал перед фермой, и бурая грязь отзывалась чавканьем на каждый шаг лошади. Деревья на том берегу реки близ Малпаса прятались за траурной пеленой унылого дождя. Я проезжал обширные поля, где давно полегли все посевы, мимо меня проплывали пастбища, где овцы, сгрудившись, искали укрытия под деревьями, ветви которых, раскачиваемые ветром, обильно роняли воду. Коровы с тоской смотрели в землю, а у редких построек работали люди — с помощью мешков они тщетно пытались сберечься от влаги, повязав их на ноги и накинув на плечи. Казалось, что дождь не прекратится никогда.

У первых ворот яростно залаял пёс, Копли попятился, но я смог успокоить дворнягу, и собака проводила нас вдоль размытой тропы до самой двери дома. Я постучался и замер. Сердце стучало бешено. Вода стекала с полей моей шляпы, капала с соломы над дверью и ручьём сбегала с седла и грязной морды пса.

Дверь открыла женщина, вытиравшая испачканные мукой руки — в точности так же, как во время предыдущего моего визита.

— Госпожа Марис? Вы помните меня? Я был у вас в мае прошлого года. Мне сказали, что Сью живёт сейчас у вас. Моё имя Моган Киллигрю.

Я забыл, что в прошлый раз я ей не представился. Но, кажется, моё имя ни о чём ей не говорило.

— Сью? Её здесь нет. Она уехала в Пол.

— Пол? Близ Пензанса?

— Да.

Внезапно миссис Марис пришлось повозиться с дворнягой прямо на пороге дома. Пёс попытался незаметно прошмыгнуть внутрь, но женщина вовремя поняла его намерения и перекрыла вход сначала ногой, а потом и рукой. После недолгой борьбы хозяйке удалось схватить пса за хвост, она развернула животное и вытолкала наружу. Пёс скользнул прочь, и миссис Марис, тяжело дыша, выпрямилась и вновь обратила на меня внимание. Она не предложила мне войти.